Ветераны авианесущих крейсеров


299015, Россия,
Севастополь,
ул. Курчатова, 5-69,
(8692) 71-05-23,
support@takr.org
Служба на БПК «АДМИРАЛ ИСАКОВ»
31-10-18 Никольский Б.В.

   Летом 1982 года, несмотря на все сложности, связанные  с  моим  переводом  в Киевское Высшее  Военно-Морское   политическое  училище  ,  я не терял надежды на решение проблемы .   Определенные   результаты   были достигнуты.   В    июле  1981  года   меня принял  начальник  училища   Герой  Советского  Союза  вице-адмирал  Каплунов. Представлял меня    Каплунову    старший    преподаватель    кафедры   Боевых  Средств  флота  капитан   1 ранга   Владимир   Николаевич    Жураковский.   Жураковский   был выпускником     ЧВВМУ  первого    послевоенного    выпуска   1952 года,  в  1981  году   ему  исполнялось  55-ть лет    и в  ожидании   грядущей   демобилизации,   он  предлагал    мою кандидатуру   себе  на   замену.   На   кафедру   в  КВВМПУ   Владимир   Николаевич     был назначен с    должности  командира   бригады    строящихся и   ремонтирующихся     лодок    в  Северодвинске.   Кроме того,  в   период   многолетней   службы   на  Северном флоте    Жураковский     получил   известность как    поэт-североморец,  выпустивший  несколько сборников   стихов;      печатался      в  ряде  толстых   журналов  той   поры.  Было заметно,   что,   несмотря на   значительную   разницу   в  служебном положении,  адмирал   Каплунов   относился   к Жураковскому   с  достаточным  уважением и  симпатией.  

   Я   к тому времени  служил на  «Киеве»   девятый   год,   успешно  закончил   классы   флагманских   специалистов  и более   года    был  капитаном   3-го  ранга.    Готовясь    предстать перед   начальником    училища , - Героем  и  вице-адмиралом,   я,  должно быть  несколько   погорячился,  не учел того, что  я   представляюсь   на  должность   преподавателя, а не   старшего    помощника    командира    крейсера…  На  мне  была  тужурка,  сшитая   в  адмиральском  салоне   севастопольского   ателье,     туфли, опять-таки   сшитые  по  спец-заказу…  …   На   тужурке    над  знаками   об  окончания   училища   и  6-х   ВОК  ВМФ  у  меня   красовались   сшитые  из  золоченой  канители    «авианосные   крылышки»…  Доложив  о  своем   прибытии хорошо   поставленным   командирским   голосом,   я  ожидал    реакцию    адмирала…  После   небольшой   паузы  она  последовала, но была  несколько   неожиданной -  Каплунов    спросил -  «Пойдешь на  должность  начальника   строевого  отдела?»  Многолетняя   служба   на  кораблях,  связанная    с  несениями   ходовых вахт  и  различными   экстремальными    ситуациями,   вынуждала   принимать   решения,   что  называется  -  «на  ходу и  без  раскачки…»  Но  последнее  предложение   застало меня  врасплох…   Конечно,   следовало   соглашаться,  а  затем уже    вносить корректуры   по  ходу  событий…   А  тут еще   Жураковский, видя  мое  замешательство,  тут же  заявил,  что  по  согласованию с  учебным  отделом   моя  кандидатура   рассматривается     на   должность   преподавателя    Боевых  Средств  флота…   Было  видно,  что  Каплунов  сразу потерял   ко  мне  интерес.   Конечно, - преподавателем… Заведешь себе   такую же   «Волжанку»  как  у  Владимира  Николаевича,  в  17 часов  - «море  на  замок…»…  А   мы тут   сутками  крутись   с  портянками да   с  самоволками…   А ну-ка  встань вполоборота,   повернись  кругом… Хорош…      Ну,  ладно,  давай  свое  представление…    

Казалось бы -  вот он  хвост  той  самой   Синей   птицы…  Я   уже,  несколько  опережая   события,   съездил с   Жураковским    посмотреть    на  новостроящийся    дом на  берегу   Днепра…  Большая   часть  квартир в  этом доме   планировалась для     персонала  и преподавателей    КВВПМУ…    На  поверку,  все  оказалось значительно   сложнее…   Специфика  прохождения   запросов   на   должности    в   КВВМПУ, наверняка    была  завязана   через управление  кадров   ГПУ    ВМФ   с отделом   кадров   ПУ  КСФ… На  каком этапе   произошло «утечка»  информации     по  вакансии   преподавателя    в Киеве,   теперь уже  и  не выяснить.   Но, так  или иначе,   информация   эта  стала    известна  в  отделе  кадров   ПУ  КЧФ.   Начиная с  августа   1973 года   на  должности  командира  ГУРО   БПК  «Керчь»   служил   выпускник   нашего   факультета  Сергей   Милютин.    Выпускник   1-й  школы  1968 года   Сергей  Милютин   учился  в  одном  классе с  младшим   сыном    начальника   управления  кадров    флота   Александром   Барановым.   В  принципе, -  семь  лет на  первичной  должности, это  не  такая  уж редкость  для  службы  офицера  на  надводном  корабле.  Я  прослужил на  первичных  должностях  тоже  СЕМЬ  !!!  лет.  Но  в каждом  конкретном  случае  следовало  разбираться …. Первый  год я служил   инженером  БЧ-2  на  УКР  «Дзержинский»,  при  стоянке  крейсера  в ремонте… Три  последующие  года ,   что   я    прослужил  в  составе  экипажа  ТАКр   «Киев», пришлись   на  «казарменный»  этап   и  освоение   корабля в  условиях  завода. И  только  последующие  четыре  года  службы  пришлись на  период   различных  этапов  испытаний  корабля,  переход   на  Северный   морской   театр, освоение    в  новых  условиях  службы… Объективные   сложности   службы   наслоились на    личные, семейные      проблемы…. , что    в  комплексе   помешало   мне   занять  вышестоящую  должность   на  пятом  году  службы…  Сереге  Милютину,  служившему  на  ходовом  и    совершенно    новом   на  тот    момент    корабле -  БПК  «Керчь»,   нормальному   продвижению   по   службе  мешало  исключительно   бытовое   пьянство.. .   Это  пагубное  пристрастие  не  позволило   командованию    корабля  даже      направить  Сергея   на  учебу  на  «классы»….  Приемный  отец   Сергея  Милютина, -   заслуженный  флотский   политработник,  воспользовавшись  прямыми   контактами     с  кадровиками     политуправления    флота   и   старой,  еще  фронтовой  связью с  адмиралом  Каплуновым ,   добился    назначения    непутевого   «сынишки»   на  должность  преподавателя   БСФ   кафедры   Киевского   политического  училища.   То есть  на  ту  должность,  на  которую  первоначально   планировалось  назначить меня.    Естественно,  что  об этом мне  сразу  не сообщили,  потому как   мое  «представление»  еще какое-то  время  пылилось  на  полках   каких-то  кадровых  инстанций…   Но  время  неумолимо  шло,  корабль  успел   сходить на  одну  боевую  службу,  планировался  на другую…  Сначала  мне  рассказывали   «сказки»  «за то», что   меня  не  отпускают   кадры  Северного  флота,  затем   сообщили, что   назначение  мое  не состоялось  из-за того,  что в  личном деле   была пометка  о «разводе»… Вроде  того, что  мой  моральный  облик не  соответствовал   высоким  требованиям,  предъявляемым   к  преподавателям,  готовящим для  флота  политработников…  В  это  же время    пришла   информация от  Жураковского  о том,  что  принятый  на  должность  преподавателя   Сергей  Милютин,  три  раза подряд   попадал   в  медицинский   вытрезвитель,  откуда его   передавали в  комендатуру.   Естественно, что  из училища его  поперли   со  скандалом,  даже  3-го ранга   не  успел получить. Зато получил   трехкомнатную  квартиру  на берегу Днепра.  Потом,  по прошествии   года  сообщили ,  что  моя  кандидатура, таки,  рассматривается для   назначения  на должность  заведующего  лабораторией  все  той  же  кафедры  Боевых  Средств  флота…   И  я уж , было,  дал согласие    на   это  предложение...  В  этой,  скажем так,  «зависшей»   ситуации,   15 июня  1982  года   меня  совершенно неожиданно  1982 года    вызвал к себе командир корабля капитан 1 ранга  Ясницкий и предложил  перейти командиром боевой части на БПК  «Адмирал Исаков». При типовом прохождении службы офицерами ракетно-артиллерийской специальности, подобное предложение считалось вполне перспективным. После должности командира  дивизиона  на «Киеве», должность командира БЧ-2 на БПК 1-го ранга, с категорией капитана  2-го ранга… Стоило подумать…   Специфика  ракетно-артиллерийской боевой части на ТАКр такова, что первым и основным претендентом на должность командира  ракетно-артиллерийской боевой части  всегда оставался  командир 1-го ударного ракетного дивизиона; кандидатуры командиров остальных дивизионов не котировались, и это было вполне логично.    Если  это негласное условие нарушалось, более того, -  на должность прибывал   «варяг», незнакомый с условиями службы на авианесущем корабле, то  он на должности «не задерживался». Так, Валера Ибрагимов, всего лишь  «отметившийся» на должности командира ГУРО 2-го дивизиона, и назначенный уже повторно  на «Киев»  с должности БЧ-2  БПК «Тимошенко,  не продержался  на ней и года.  Аналогичная  судьба постигла моего командира дивизиона, со временем ставшим командиром  БЧ-2  «Адмирала Исакова»  - капитана 3 ранга Алябьева, назначенного  командиром БЧ-2  ТАКР «Баку» и, так же,  не знакомого со спецификой службы на авианесущих крейсерах…Когда  снимали с   должности   командира  БЧ-2    Мишу   Денисова   и  рассматривали   кандидатуры   четырех      командиров    дивизионов,   кандидатуры    комдивов   ЗРК,  сразу «отметались»,    комдив   ударного  комплекса   Витя  Зуйков  трагически погиб на  Севастопольском рейде и  его   должность оставалась вакантной…   Редкий  случай для   такого  корабля как   ТАКр  -  в серьез обсуждалась    кандидатура командира   артиллерийского  дивизиона  Юры  Кравченко,  только   потому, что  он  имел  трехлетний  опыт командования   боевой  частью на  эскадренном   миноносце…   Процесс    подборки кандидата  принял затяжной   характер и в конечном итоге,  боевую часть   принял капитан  3-го ранга   Сергей   Косинов,  в августе   вернувшийся   с учебы на  6-х ВОК ВМФ,   

  Это я к тому, что командирам остальных дивизионов БЧ-2 , при рассмотрении перспектив дальнейшей  службы,  следовало искать  должности  на стороне, либо гордо покидать корабль, отправляясь на  учебу  на  «классы» или в академию.  К  сожалению,  этот   вариант   «покидания»  корабля вовсе не   гарантировал    от  возвращения на него   после   учебы,   так,  меня   вернули   после    учебы на классах,   а Косинова, так  дважды   возвращали,  первый раз – после классов, -второй -  после  академии...  Прямо -  какая-то  воронка, сначала    удерживавшая, а  затем    неудержимо всасывавшая   офицеров   нашей  боевой части…

  У командира «Киева», капитана 1 ранга Ясницкого была еще одна немаловажная причина «выдавить» меня с корабля. Летом 1982 года обязанности помощника командира исполнял капитан 3 ранга Юрий Кравченко, а штатный помощник - капитан 3 ранга Галанин,  мой ровесник по выпуску, был в отпуске перед  учебой  на командирских классах. Согласовав с командиром срок своего очередного отпуска, Кравченко   уже имел  «на руках» отпускной билет  , и вдруг Ясницкий решил его задержать на корабле. Я не знаю всех подробностей, но получилось так, что Кравченко убыл в отпуск не получив официального разрешения командира. Его вынудили к этому непростые обстоятельства - с первой женой Кравченко  уже оформил развод,  и его в Николаеве  его с нетерпением ждала 19-ти летняя невеста. В результате – личная жизнь у Кравченко вполне «устроилась», но на должность помощника командира был назначен другой претендент – командир 2-го дивизиона БЧ-2 капитан-лейтенант Валерий Бабич. Заняв должность помощника в такой «специфической» обстановке, Бабич попытался  с первого же дня  вести свою, независимую линию поведения, что сразу вызвало негативную реакцию у  Ясницкого. Считая, что с выбором помощника он, слегка,   ошибся,  Ясницкий  тут же стал присматривать Бабичу замену. Наиболее подходящей кандидатурой ему  представился мой командир батареи – капитан-лейтенант Сергей Кравчук. Но для  того,  чтобы Кравчука «продвинуть» на должность помощника командира, в соответствии с  требованием  кадровых органов, ему нужно было, как минимум, год прослужить  командиром дивизиона. Но для этого  оставалась самая малость – куда-то «задвинуть» меня, чтобы я освободил  должность  Кравчуку.  Конечно, если бы к этому сроку, как планировалось,  подоспел  «запрос» на меня  из КВВМПУ, то   меня ни на день не задержали бы на флоте. Но с моим переводом в Киев возникли серьезные «заморочки», о которых я уже    говорил, а в эти же дни  резко    встал вопрос о подыскании кандидата на должность командира БЧ-2 на  «Исаков»,  уходившего   на  длительную  боевую службу.  

  С учетом всех вышеперечисленных условий и оценки сложившейся ситуации,   я дал согласие на назначение командиром БЧ-2, не без основания считая, что, при случае, «покинуть» любой другой корабль мне будет проще, чем «Киев».   В последствие, в правильности этого решения  у меня   была   возможность   убедиться. Для соблюдения  известной формы, мне следовало представиться командиру «Исакова» капитану 3 ранга Станиславу  Машкову.   Станислав    Машков   - выпускник    ТОВМУ  1970 года, служа   штурманом  на  кораблях  эскадры,   два  года  был старшим  помощником   на  «Исакове» при   командире  капитане 3-го  ранга Ясницком.  И теперь  Машков,  по  старой  «дружбе»   просил своего   бывшего командира    подыскать   подходящую кандидатуру  на   должность    командира БЧ-2.   Он в это время лежал  на обследовании в кардиологии Военно-морского госпиталя. Видимо, уже тогда его беспокоило сердце. Представившись своему будущему командиру, я не скрыл от него того, что ожидая перевод  в КВВПУ, не стремился попасть к нему на корабль.

  Выяснилось, что спешка, которой сопровождалось мое назначение, была вызвана подготовкой корабля к выходу на боевую службу, совпавшей с  увольнением в запас бывшего командира боевой части капитана 2 ранга Копысова.  Копысова на корабле я уже не застал, так что принимать дела мне, по сути, было не у кого. Копысов, сильно пил, поэтому командование стремилась как можно скорее убрать его, что называется, «с глаз долой».    До   назначения   командиром БЧ-2   Копысов  восемь   лет  командовал   зенитным   ракетным  дивизионом.  Если бы не   военно-морская   форма,  то  Копысов   походил на   забулдыжного   сельского   механизатора, при   щуплой   фигуре,  крупная   голова,  грубые   мужицкие   черты   лица,   с заросшим затылком,  плохо выбрит,-  весь  какой-то  неухоженный…   Я  так до конца и  не выяснил,  почему  он  не дождался   меня   на корабле для    передачи дел.    Но  уже   ясно было и то, что   при   нормальной  передаче   заведования,   с  составлением  акта  приема-передачи  Копысову пришлось бы  отчитываться        за  разоренный  ЗИП,   за   отсутствие   приспособлений для   набивки    лент в  автоматы  АК-630,   за отсутствие    «замков»  на салютных пушках, за   отсутствие   трех  из   четырех штатных биноклей…   Это,  не считая    полнейшего  отсутствия   эксплуатационной   документации,    паспортов    на  отдельные   виды   вооружения…

    Служа   десять  лет на «Киеве»  я   всякое  повидал,  но  подобной   «разрухи»   в   боевой   части я себе   и представить не мог.  Материальная    часть   зенитных   ракетных комплексов   в целом  была   исправна, прежде  всего,  потому, что   на  ней усердно  потрудились  бригады    от  промышленности  и  «юстировочная»   группа   эскадры.   Эксплуатационная документация  либо отсутствовала,  либо не велась длительное время.  

     Командир   ЗРБ-1  на  корабле  отсутствовал, при том,  что ему  на  замену  уже  был    назначен    офицер    с  другого  корабля.  Оставалось    отловить   беглеца и  организовать    прием-передачу   должности.  Командир   1-й  зенитной  артиллерийской   батареи  уже  был  назначен  на  другой  корабль и  ожидал прибытия   замены.  Командир  2-й   зенитной   артиллерийской    батареи   - старший  лейтенант  Дериглазов,-  «двухгодичник»,  окончивший, как  он сам говорил – «рыбный»  техникум  в Калининграде,  только  накануне   оформился   для  продолжения  службы  в  кадрах флота… Инженер  БЧ-2  -старший  лейтенант  Соколов – бывший  «двухгодичник»  ходил как тень,  дыша   свежим  перегаром, и старался мне не  попадаться на  глаза…  Командир   дивизиона   капитан-лейтенант  Титов,-  выпускник  нашего    училища   1975 года,  был готов  мне  помочь, но  дальше готовности,  дело  не  шло… Командир  ГУРО-1  старший  лейтенант Мартынов, - выпускник   нашего   училища 1976 года, имел  достаточный  опыт  службы,  единственный  из  офицеров  боевой  части  кроме  Титова  был  допущен к несению  ходовой  вахты.   

   Принимая  заведование, все обнаруженные недостатки и явные недостачи я включил в акт приема, но,  ни командир корабля, ни флагманский специалист не желали этот акт визировать.    Если бы  этот  акт  был  завизирован,   вполне  резонно  бы  возник   вопрос о  неготовности    боевой   части к  дальнему    походу.  При   самом беглом   знакомстве   с  заведываниями   групп и  батарей    вырисовывалась   печальная     обстановка.   К примеру-  в вентиляционных  отделениях, обслуживавших  ракетные и артиллерийские погреба,   отсутствовало более 10 электродвигателей, что грозило большими неприятностями при плавании корабля  в условиях высоких температур. По  тому,   как    приборы   контроля   микроклимата   стояли прямо   на палубе   погребов,  и не имели       штатных     полочек,   у меня    возникло    вполне   естественное   подозрение, что    такими    «мелочами»   как    контроль   температуры и   влажности      в  боевой  части и не  «заморачивались».   Служба   дозора   по  погребам   проводилась    «чисто»   условно.  Документация   «дозора»   была    запущена…   Титов   на   мои вопросы    молчал,  печально    улыбаясь.   При беглом осмотре погребов выяснилось, что на ходу корабля в штормовую погоду, при захлестывании волной бака, через отверстия в палубе вода попадает в погреба пусковых установок ПК-2. Это происходило от того, что в местах крепления леерных стоек, ограждения  палубы над погребами,  палуба  местами   прогнила и постоянно требовала  заделки вновь образующихся дыр.  

Выяснилось,  что  действуя   по  плану  подготовки  корабля к  боевой  службе  (без наличия   такого   плана   в  боевой  части)  мои вновь  обретенные   подчиненные   уже  успели «наломать дров».   Второй   комплект  артиллерийского  боезапаса  для   АК-725   был  загружен  в  ящиках  на  палубу  шкафута, что  являлось  грубейшим  нарушением   соответствующих   руководящих документов.   Боезапас  для  Ак-630   был   загружен    в «цинках»   при  отсутствии   на корабле «машинки»  для  набивки    лент…  Боезапас  для   десантного   взвода  был  загружен  при несданном  старом  комплекте… При  том, что   были  получены   документы,   подтверждавшие   сдачу   боезапаса   в арсенал.  И это  в условиях, когда   представители   особых отделов   и  прокуратуры    пытались «подловить»  на  отчетности   по  каждой  гранате и  каждому  патрону.  Все   кончилось тем, что    в   ходе    перехода    через Атлантику   я   приказал арсенальщику   под  покровом ночной   темноты  утопить в    океане шесть ящиков  с  реактивными    гранатами для     ручных    гранатометов.    Тут было от  чего  голове   пойти «кругом»… Флагарт   бригады  капитан  2 ранга Брусиловский,  изображая   активную помощь,  устроился   в  моей  каюте, создавая   дополнительные  проблемы.   Но  даже эти  проблемы  отходили на  второй  план  при  нерешенных    кадровых  вопросах.   

 

      В  первую  очередь  следовало    определиться   с  наличием     в  боевой части    офицеров   и мичманов.  В первый же день по прибытии на корабль, мне предстояло отправиться на поиски   «беглого» командира 1-й  зенитной ракетной батареи.  Особо неприятен был факт, что пропавшим, и по сути дела, - уже пропащим комбатом оказался мой бывший сослуживец по «Киеву» - Андрей Самарин. Андрюха был не только пьяницей,- он был    еще и    активным    «ходоком».  На этот раз он попал в цепкие объятия  жены   полковника-медика, и эта любвеобильная особа, подпаивая своего заложника, не отпускала  его вторую неделю. Информацию эту я получил от жены Андрея, - Веры Самариной, которая назвала мне точный адрес, где пребывал в «любовном рабстве» ее муженек. На мой замысловатый стук, дверь открыл сам «заложник»,    очень обрадовался моему приходу, предложил выпить. И только узнав об истинной  цели моего прихода,   несколько расстроился, так как прекрасно понимал, что после этой гастроли ему не «светит» побывать с кораблем на боевой службе. Так и произошло, Андрей отправился домой, - мириться с женой, а через два дня на корабль прибыл  ему на замену лейтенант Андрей  Доценко.  Затем  мне   предстояло  решить    проблему   с  артиллерийским   комбатом.  И тоже  крайне неприятная   ситуация… Замене  подлежал  мой  ровесник  по выпуску  из училища,  в свое  время  прошедший  обучение  в Калининграде, и с  тех пор  «зависший»   на должности  комбата…  На  замену  ему  с  эскадренного   миноносца  56-го  проекта   был  переведен  капитан-лейтенант    Крайнов.  Складывалось впечатление, что  этот  эсминец,  приписанный  к  7-й  Оперативной  эскадре,  с одной стороны  использовался    как  отстойник, а  с другой  стороны -  как   резервуар для   накопления   резервных кадров.  То есть, с  одного  из кораблей  офицера   «списывали»  за  профнепригодность,  а через  какое-то  время его же (как  исправившегося?)   назначали  на  должность  вместо  очередного  «штрафника»… 

     Я никогда не отличался склонностью к истерике, и привык спокойно воспринимать любые самые неожиданные явления. Составив себе недельный график работы (именно такой срок был отпущен для доклада о готовности корабля к болевой службе), я тупо и настойчиво выполнял пункты этого графика. Вопросов было много. Как   я уже отмечал,    на корабле не предусматривалось комплектование,   десантного взвода, тем не менее,  по  общим нормам для  корабля    нашего   проекта имелось   снаряжение,  к тому  времени частично   разворованное,    и  соответствующее вооружение,-   пистолеты   «Стечкина»  для  командиров  отделений   десантников,   гидрокостюмы,   фляжки, котелки и прочая    дребедень,  которая   была   списана   десяток лет назад,   но   частично  сохранялась      в  посту,   условно  называемом   ЦП  «Вымпел», потому как  , опять-таки   условным    командиром   этого  несуществующего    десантного взвода   числился    командир   2-й   зенитной   артиллерийской   батареи,  в  чьем   заведывании и находился   этот пост.  Это  при том, что   сама аппаратура   система      управления   артустановками   А-630  за  12 лет так и не  была  установлена    на   корабле.     Вы отслеживаете    «процесс»   -   «Вымпела»   нет,    но  есть    зарезервированный     под него пост,   десантного  взвода нет, но    имеется    вооружение и  частично    оснащение…     Если за   12-ть  предыдущих лет,  эти   головоломки    не были   разрешены,  то  стоило ли с  ними  особо  «заморачиваться»   за неделю до   выхода   в  дальний  поход…   Запасные  детали   и приспособления,   предназначенные   для   ремонта   и  эксплуатации    ракетных комплексов    (в том числе и    так называемый-  боевой  или   неприкосновенный   комплект,  были   разграблены,  а  само    помещение, «ЗИП»  было  условно  превращено   в  архив  боевой   части…  Условно,  потому как   вся  эксплуатационная    документация    была   свалена    горой   в  посту,  который  неоднократно   подвергался   затоплению…  Подобное  явление   стало   «естественным»(?)  следствием того, что   более  десяти лет на  должности    Инженера    БЧ-2  служили   выпускники   гражданских вузов,  призываемых    на  службу  на  2 года…   Этому   способствовала      полнейшая     бесконтрольность   со стороны   хронического   алкоголика,-  командира  БЧ-2, и   сильно  пьющего командира  дивизиона…   Когда я    все  эти  «явления»   отметил   в акте приема-передачи   Боевой   части,  командир   корабля  Станислав  Машков   взглянул на меня    как на  девушку-институтку,-   впервые    попавшую  в  компанию    прожженных    проституток…   Естественно,  акт этот  так и оставался    неподписанным   до  самой   смерти командира…  А  после  его  смерти,   по прошествии     двух лет    командования   боевой частью, любой   самый   невзыскательный   преемник, меня  бы  на  смех   поднял…   Поэтому,   весь  период    командования   боевой частью,  я  был   готов    к  трагикомедии по   передаче   дел  и  обязанностей… 

    Невольно   приходится  повторяться.   И так,   было получено 6 ящиков реактивных гранат, по схеме комплектации этого   «гребаного»    мифического     нештатного подразделения, именуемого  -  десантным    взводом.     Более того,  с корабля не были свезены 6 ящиков гранат, «списанных»  после   предыдущей    боевой службы,  со  времени которой   прошло четыре!!!!   года.      Причем, все  эти   годы корабль простоял в  ремонте , при   постановке    в  который, он был обязан  сдать    в  арсенал все  виды боезапаса…    По личному указанию начальника ракетно-артиллерийского управления  на корабль был загружен второй комплект боезапаса для  57 мм артиллерии. Причем, ящики-цинки с этими снарядами были размещены прямо на палубе  шкафута, что грубо противоречило правилам хранения боезапаса.  За три дня до выхода обнаружилось отсутствие «машинки» для набивки лент снарядами 30мм. артиллерии. «Машинку» эту за 5 литров спирта  «достал» старшина батареи МЗА…  Но, как только снарядные ленты были «набиты» и уложены в элеваторы погребов, эта пресловутая  «машинка» каким то чудесным образом исчезла с корабля.    На надстройке полубака были установлены 30 мм. салютные пушки, на которых отсутствовали полагающиеся им клиновые затворы. На все мои вопросы по исчезнувшим затворам  начальники всех уровней, от   командира    батареи  и  выше,   только разводили руками. Сложность стояла в том, что в качестве салютных орудий на первых двух кораблях проекта 1134 «а» - «Кронштадте» и «Исакове» были установлены модифицированные 30 мм. орудия, в свое время  устанавливающиеся на подводных лодках серии «М» (Малютках) и морских охотниках  серии МО-2, МО-4. Естественно, на складах артиллерийского вооружения  запасы этих орудий и комплектующих к ним давно были  утилизированы….    Значительно позже, перебирая  запылившиеся  папки корабельного архива,  я наткнулся на акт, подтверждающий передачу  орудийных затворов на РКР «Севастополь», ушедший  Северным морским путем на Дальний Восток.      Мне  еще предстояло разбираться   с имуществом     корабельного  корпоста,  числившимся за   командиром   1-й  артиллерийской  батареи,  но  эта  проблема   изначально   повисала   в  воздухе, потому как   старый  комбат  был  отпущен к  новому  месту службы,  а вновь  назначенный  еще  не прибыл  на  корабль…     Флагарт,  со стороны  отслеживая   ситуацию с   подготовкой   к дальнему  походу,  для  начала  объявил   «организационный  период», предусматривавший, кроме   всего   прочего,     безотлучное  нахождение  на  корабле  всех офицеров  и мичманов    боевой  части…    Осталась  самая   малость – собрать  их всех «докучи»…

 Как  в  насмешку   на  текущие  события,  выметая из  каютного  платяного  шкафчика  мусор,  я обнаружил   удостоверение   «личности»   своего   предшественника – капитана  2-го ранга Копысова… Не  застал   самого  «кавторанга»,-  так хоть на   фотографию  удалось  взглянуть…

И, ведь  самое  главное – в целом  корабль  готовился  к  боевой  службе  в штатном  режиме,  большая  часть  командиров  боевых частей  служила  не  первый  год…  Старший   штурман,  капитан  3 ранга,  служил  шесть  лет,  командир  БЧ-3 капитан-лейтенант   Соколов- пятый  год,  командир   электромеханической  боевой  части капитан  2 ранга  Александров  - 12-й год, его   командир    дивизиона капитан   3 ранга Коля  Махин,  служил на   корабле 8  лет,  начальник  химической  службы  капитан  3 ранга  Захаров- 12-й  год, начальник  медицинской  службы капитан  М/с  Алексеев – 7-й год.  Командир  боевой  части Управления   капитан –лейтенант Поповкин  в  должности  служил 1-й  год,  приняв должность у  капитана  3-го ранга  Веселовского,  ставшего  старпомом.   Да и в той  же  боевой  части-  командир  РТД  капитан  3 ранга Рутман,  выпускник  училища 1970 года,  служил на корабле  12-ть  лет,  командир   группы  ОСНАЗ  капитан-лейтенант  Романенко  - мой  ровесник  по выпуску  2-го  факультета,  служил на  корабле 10 лет…  В  целом,  обстановка  на  корабле, отношения  среди  офицерского  состава,  взаимоотношения   командира  и  старшего  помощника с офицерами, исключительно  способствовали  нормальной   службе.  Так, что   усложненная   обстановка,  создавшаяся  в  БЧ-2 ,    была  больше  исключением,  чем  правилом  службы  на   этом   корабле…  

   Для  начала  следовало    «разгрести»  те  проблемы,  которые   в  буквальном смысле были чреваты     серьезной    ответственностью.      Буквально за   два   дня    до   моего    прихода   на корабль   были заменены  сменные частотные блоки   зенитных ракет, причем, снятые блоки были     оставлены на борту корабля.    Командир   дивизиона   Титов  не мог дать   вразумительно   объяснению    этому  «явлению».    Любой   командир   зенитной    ракетной  батареи,  послуживший   на  корабле   хотя бы год   и  хоть раз, участвовавший   в  процессе смены    ракетного боезапаса,  знал, что    к   каждой ракете   прилагалась    сумка с   секретным    формуляром ,  заполненным   на РТБ и   заверенным    представителем     технической базы с  одной стороны и   корабельным   офицером   ракетчиком,   принимавшим    ракеты  - с другой.    Специально  для   этой цели    офицеры   эти   садились  в  отведенном   для  них   помещении и   производили эти    записи,  с указанием     номеров   частотных блоков  и  частоты, на которую  был настроен  частотный  блок  при   установке  на  принимаемую  кораблем ракету.    И,  теперь , зайдя в    носовой    ракетный    погреб    я вижу   в  дальнем   углу      64 сменных   блока (на каждую из ракет    боекомплекта),   аккуратно     уложенных в  несколько    ярусов…   И,  опять – старая    песня,-  по   имеемым    на  корабле   документам,-  эти  блоки, якобы, были сданы   на    РББ в   день    смены   боезапаса…   За утрату   каждого  из  блоков    командира  боевой  части   неминуемо  должны были бы    «размазать»   по  палубе,- а  тут  ШЕСТЬДЕСЯТ    ЧЕТЫРЕ  частотных   блока…    Принявший    дела   командира   1-й   ЗРБ  Андрей  Доценко    вызвался   «уладить»    проблему с  представителями   «технички» , забывшими  у   нас на  борту  сменные   блоки…  Чтоб ы не привлекать   внимания    особистов,  решили   совместить   передачу блоков  «техничку»    с  процессом    замены   ракетного   боекомплекта при    возвращении  корабля с  боевой   службы.   Дорого нам   всем  могли  стоить «гастроли»   Андрюши Самарина, это ведь  в его  отсутствие   происходила  загрузка   последней  партии   ракет   и  должны были   оформить   соответствующие   документы. 

   На фоне всех этих   безобразных явлений, устав от моих  протестов, комбриг принимает решение послать на боевую службу в качестве офицера  походного штаба  помощника флагманского   ракетчика капитана 3 ранга Пеленцова.     Пеленцов,   подключившись  к процессу подготовки корабля за два дня до выхода,   фактически приняв на себя  часть    ответственности    за готовность , а  точнее – за  неготовность   боевой части к дальнему походу.  Не обошлось   и  без совершенно неуместных в  этой  обстановке  флотских   «шуточек».   В  моем  дивизионе на  «Киеве»  было   несколько  непутевых матросов.    Одного  из которых , учитывая  его абсолютную   профнепригодность,  я  назначил пробирщиком своей  каюты, а второго   направил  вестовым в  кают-компанию.   Ни  для кого это  не составляло  секрета.  Приборщик  мой,  служа  по второму  году,  исключительно   «за особые»  заслуги,   съездил  в  отпуск, и в  качестве  благодарности, объективно оценивая     обстановку,   привез  мне  редкую  австрийскую  серебряную   монету  18-го века.   После  моего  назначения   на «Исаков»  выяснился  большой  некомплект   матросов  и старшин  в ракетном  дивизионе.  Выполняя   директиву   начальника  штаба  эскадры,  мне  должны были передать  специалистов   с  других кораблей.  Каково же было мое  удивление и возмущение, когда  с  «Киева»  мой  приемник в  должности  командира дивизиона капитан-лейтенант  Сергей Кравчук  прислал мне  тех же  бывшего  приборщика,   и бывшего  вестового…  Безусловно,  с  соответствующими  комментариями,  эти  матросы  были возвращены  на   «Киев» и взамен им  прибыли  грамотные  специалисты…

  Конечно, для меня, прослужившего на авианесущем крейсере девять лет, и привыкшего к организации солидного корабля,  многое  в этом процессе казалось недопустимым  и  просто - диким. Можно кораблю присвоить категорию 1 ранга, но, по сути,  организация на нем соответствовала  его водоизмещению,- то есть оставалась  «миноносной».   Да на корабле    любого ранга,  даже  на   сторожевике    50-го   проекта,    такой   бардак  в   организации   боевой  части  был не  допустим.   Это  уже  позднее,  когда мы начали понемногу    тонуть  в  океане,  принимая в  трюм забортную воду через    не плотности   дейдвудного    сальника,  я   понял,  что   по   уровню   бардака   мы  можем вызвать  на  соревнование   электромеханическую   боевую  часть.      Но об этом   немного  попозже. 

   При всех тех негативных явлениях,  что я перечислил, сам процесс приготовления  к дальнему походу, ожидание новых впечатлений, все это способствовало хорошему настроению.   Кстати,    заговорив о  порядках в  боевой  части пять,  сразу следует  отметить, что  и там, таки, были «наши»  люди.   Заместителем   по политической  части   БЧ-5 был   капитан-лейтенант  Светик, -выпускник нашего   ЧВВМУ  1976 года.  Его  отец,  отставной  капитан  1 ранга,  когда-то  в  начале   50-х годов  был  замполитом у  моего отца в ту пору командира  дивизиона   морских  тральщиков бригады   траления   дивизии Охраны  Водного  района.   С  подачи и по  рекомендации моего отца старший  Светик   поступил в  Политическую   академию, а  затем был   замполитом  командира одной  из первых атомных   подводных лодок.   Младший  Светик в  ту пору   еще  не  мог  адекватно   оценивать    окружавшую его  действительность, а я  помню очень интересный факт.  Приехав в  отпуск  из Заполярья   старший Светик   с  большим букетом  цветов и с корзиной   всякой  снеди  пришел   в гости    к своему бывшему командиру.  Отлично  посидели,  но, несмотря  на  советы  отца  Светик  отказался  от  такси,  и  решил добираться  в Стрелецкую  на перекладных…  Выйдя на  перекресток   Большой  Морской и   улицы  Октябрьского он  стал «голосовать»   и остановил  Газик, в  котором  находился  только  вступивший в свои права коменданта  подполковник Голуб…  Пришлось   капитану  2-го  ранга Светику   пару часов    посидеть в  офицерской  камере   севастопольской   гауптвахты…   Такие  строгие  были в  ту пору  времена.   Младший   Светик,  впитавший  лучшие  комиссарские    качества   старшего,   был еще и  поприжимистей    отца…  Разведясь   с  женой, он   унес  на корабль  все  самое   нужное в  корабельном быту   политработника , и среди этого    -  новый    двухкасетный   магнитофон.    Пользуясь    правом  «второго»  ( после  секретаря партийного   бюро) политработника,  он  выбрал для  обитания   самую    лучшую каюту- в надстройке под    антенной    РЛС   «Восход».   Казалось бы,   по своей принадлежности к  БЧ-5  ему  следовало бы    внедриться в  «трюма», но , помятую,  о своем происхождении из   ракетчиков,-  замполит новой   формации   рвался    ввысь… ближе   к  системам   вооружения.     На кораблях    этого   проекта    были    должности   не особенно обременительные но    исключительно   перспективные.  К таковым  относились   должности    политработников    -  секретаря   партийного бюро,   пропагандиста   и   заместителей      командиров   БЧ-5 и боевой   части  управления.  Это  были  «майорские»   академические   должности, позволявшие офицерам    безболезненно  готовится и    успешно   поступать    в  Политическую   академию   с  перспективой  занятия  более  высоких должностей.   Должность   секретаря партийного    бюро считалась  условно   выборной …   При том, что     на эту должность  офицеры    «рекомендовались» политическим  отделом  соединения ,  очень редко   коммунисты  кораблей   давали    «отвод»  кандидатам,  чаще   радостно  и единогласно  голосовали «за»,  тем белее, что знали,  что  подобные  «фигуранты»  не  особенно помогали, но  и  редко  кому   мешали   служить   на  корабле…  Кстати,  по такому  же  принципу,  -«рекомендательно»   назначались-   освобожденные  секретари комитетов  комсомола  на  кораблях и в  частях.  Немалой  «халявой» было и то, что  должностные  категории   парторгов  обозначались весьма плазматично-  «старший  лейтенант-капитан  2 ранга, при условии – не старше  по званию  заместителя  командира  корабля  по политической  части.  Несомненная    привлекательность    этих   должностей     в   среде   политработников     была и в том, что     два,- от силы – три   года  и      офицер этот    рассматривался    как   кандидат   для   назначения на   более   высокую должность…   Бывали варианты, когда  подобные    партийные   функционеры,   так и  кочевали с    корабля на корабль,    дожидаясь    заслуженной   пенсии …   Сейчас по улицам  нашей  «горки»  можно  часто наблюдать   симпатичного  мужичка,  вприпрыжку  разносящего   рекламные  газеты по  нашим домам… И только  «посвященные»  узнают в нем  выпускника  1-й  школы 68 года и соответственно – ЧВВМУ 73 года  отставного капитана 2 ранга  , успешно  прослужившего  на  таких «выборных»  должностях    двадцать  лет…      Не меньшую привлекательность    имела   должность «пропагандиста», в  заведовании у которого    была  корабельная   библиотека,   «ленкомната» и   узел   внутрикорабельной    трансляции.    Подчиненный    был  , таки,-  один  библиотекарь…   По  логике  вещей,- все офицеры  корабля, особенно в  условиях дальнего  похода должны  были нести  вахты  или  специальные  дежурства…  В  поисках  подходящей , и соответствующей его  высокому  предназначению,     «нагрузки»   Светик   напросился быть  заведующим  столом  в кают-компании офицеров. И нужно отметить,  с этой  обязанностью справлялся очень прилично.  Ну не стоять  же ему  было  дежурным по кораблю…   В  ПЭЖ   он,  похоже,   побаивался     заглядывать.   А к ходовой  вахте он  не  был допущен, да  и не  стремился.      Заместителем    командира   Боевой     части  управления   был назначен  старший   -лейтенант   Арсеньев,    бывший    помощник   командира   корабля  по  снабжению,- выпускник   Горьковского  училища тыла.   Чем  был  вызвана  такая   смена  «профиля», я не  знаю, тем более,   что  по    имеемой  информации,   в течение   трех   предыдущих лет, Арсеньев     успешно      исполнял свои обязанности,  но  затем изъявил   желание   перейти на   политработу.  Тем более,    что    в  процессе  служебной   подвижки     на  корабле,  должность    заместителя    боевой части   Управления   оказалась вакантной.   Другому  офицеру   едва   ли    пошли бы навстречу, но  отец   «Арсюши»  трудился     завгаром    ГШ  ВМФ, что  при   мичманском  звании,   позволяло   «курировать»    карьерный  рост  сына.   Тем более,  как  я уже говорил,   служил   Арсеньев очень  прилично.     Должен сказать,  что  такого,  по всем  меркам   «рядового»   надводного  корабля,  каким мне  представлялся   «Адмирал  Исаков»,  некоторые  офицеры   имели  достаточно   высоких покровителей,  или, если угодно -    «кураторов».    Капитан-лейтенант  Поповник,   менее  года  исполнял  обязанности  командира  боевой части   управления,  приняв эту  должность  у  капитана  3-го ранга  Веселовского,  назначенного  старшим помощником   командира  корабля.   В  свою очередь   Веселовский   принял должность  старшего  помощника у  капитана  3-го ранга  Веригина,  назначенного  старшим  помощником на  новостроящейся     ракетный   крейсер   «Маршал   Устинов».  Поповкин  -  по  выпуску из  ВМУРЭ,     пару  лет служил на    ТАКР   «Минск»  оператором   ЭВТ.   С  помощью отца,  заслуженного  офицера  флота,  и старшего  брата,  на тот момент  капитана  2 ранга,  служившего в  ГШ,   сразу же  после  перехода    «Минска»   на  ТОФ, был   возвращен на    Северный   флот  и назначен  старшим  инженером  боевой  части управления     на  «Исаков».  Имея  хорошую  базовую   подготовку  и обладая несомненными   врожденными   способностями,   Поповкин       при  очередной    должностной    подвижке  был  вполне  заслуженно  назначен  командиром  боевой части  управления.    У   командиров     боевых   частей    управления был  так  называемый «командный  ВУС», что   позволяло, с полным на  то основанием,   кадровым  органам   рассматривать   их как   кандидатов   к назначению    старшими   помощниками    и  командирами    кораблей,-  то есть   продвигаться     по   командной   линии. 

 Специфика   боевой   части  Управления   при всей  ее    «плазматичности»   в  условиях   корабля  проекта  1134 «а», позволяла     офицерам,  исполнявшим  обязанности   ее командира 

  Было выплачено денежное содержание за два месяца вперед, с «подачи» командира организовали «поборы» на какие-то неведомые  представительские расходы. Хотя было очевидно, что те два ящика столичной водки и ящик коньяка, купленные на выделенную  сумму, нам о себе уже никак не напомнят. Для своих «представительских» целей каждый из офицеров корабля создавал собственную «заначку». Знать бы нам, что в Гаване, для обменных операций нам потребуется не столько водка, сколько обыкновенный  крепкий одеколон, входящий в категорию дефицитных товаров на острове «свободы»….   Когда местные аборигены нам будут предлагать крупные, красивые ракушки –«караколы», они  будут произносить поначалу непонятное нам слово – «чипри – чипри!!!». Что, при уточнении условий «сделки»,  означало банальный «Шипр».  Наконец,  все  возможные    приготовления   завершены,  оставалось  надеяться, что  ранее выявленные   недостатки в   состоянии  материальной  части  ,  и изъяны   организации   не  приведут к чрезвычайным   происшествиям в  ходе  дальнего  похода. В этом  отношении  надводный  корабль выгодно отличался от  подводной  лодки,- что хоть под  воду  уходить не  нужно было, где  любой   недочет  нашего  уровня легко  мог обернуться  катастрофой.

  Стандартные проводы, небольшое традиционное застолье в кают-компании с членами семей ( у кого они были), традиционная фотография на вертолетной площадке.  Составление   графика несения    ходовых вахт.   Из моих подчиненных  ходовую вахту несли    Титов , Мартынов и  Крайнов с  Доценко,   получившие  допуск в  ходе  похода.   Введение   походного   распорядка дня   предусматривало    Стандартный переход через Северную Атлантику, с выполнением типовых задач боевой службы: слежение за подводными лодками вероятного противника, обеспечение «работы» своих подводных лодок. На переходе и в процессе несения боевой службы ходовые вахты стояли: начальник химической службы капитан 3 ранга Захаров, командир БЧ-3 капитан-лейтенант Соколов, мой командир дивизиона – капитан-лейтенант Титов, командир ЗРБ старший лейтенант Доценко, командир ЗАБ капитан-лейтенант Крайнов и я – командир боевой части – капитан 3 ранга Никольский. Периодически, для якорных вахт привлекались младший минер, два моих командира групп и командир батареи МЗА – старший лейтенант Дериглазов. Вполне достаточно, для обеспечения  корабля  в дальнем походе.

  Первый этап боевой службы продлился с 27 июля по 2 октября. Проходя Гренландским морем, корабль выполнял поиск подводных лодок вероятного противника по плану  поисковой операции «Натяг». С 6 по 8 августа «Исаков» был задействован как корабль эскорта, сопровождая Такр «Киев», следовавший в Средиземное море  с целью предстоящего ремонта на Черноморском заводе в Николаеве.

   Именно во время  этого ремонта,  при падении якоря на палубу сухого дока в Севастополе,  чуть «кондратий» не хватил   Валерия Бабича, исполнявшего обязанности помощника командира, был «выдавлен» Ясницким в военную приемку командир 4-го дивизиона Юрий Кравченко – один из последних свидетелей  трагической  гибели Виктора Зуйкова на рейде Маргопуло… Значит, останься я на «Киеве» до той поры, не избежать бы и мне проблем.   Так что  это был очередной повод убедиться в правильности моего решения  - уйти  с «Киева».

 По приходе в Средиземное море, корабль перешел в подчинение  командовании. 5-й Оперативной эскадры, штаб которой находился  на ТАКр «Новороссийск». Следуя какой-то ущербной традиции, каждый командир боевой части отправился  представляться  «своему» флагманскому специалисту, имея при себе литр спирта. Можно подумать, что в штабе эскадры спирта было мало…  На ФКП я представился помощнику флагманского РО эскадры капитану 2 ранга Дядченко.  Он меня внимательно выслушал, записал проблемные вопросы по состоянию материальной части, заведомо зная,  что  помочь ничем не сможет. Хотя нет,  по принятой Александром  Гавриловичем заявке, я на СКС «Березина» получил  реле для СУ «Гром», взамен вышедшего из строя. Попасть на «Березину» мне нужно было хотя бы для того, чтобы встретиться с Гришей Рипашевским, бывшим в это время  помощником командира на этом корабле.

  Находясь  в Средиземном море,  «Исаков» в период с 25 сентября по 1 октября принял участие в учениях «Щит-82».

  Мы рассчитывали пробыть в Средиземном море, как минимум, с полгода, но уже в первых числах октября командир  получил приказание из ГШ ВМФ следовать в Севастополь. Командир, наверняка,  знал цель захода в Севастополь, - нам же было объявлено, что кораблю  предстоит  межпоходовый ремонт. При том состоянии материальной части, с какой мы выходили из Североморска,  было неудивительно, что  нам предстоит  подобное мероприятие.

  Успешно пройдя Черноморские проливы, и проскочив Черное море, 25 октября мы швартовались к 13-му причалу.  Командование  Черноморским флотом знало, что можно ожидать от североморского корабля, и для обеспечения нашей швартовки был направлен буксир. Его помощь не потребовалась, но швартовались мы не так лихо, как  черноморские корабли. Дело в том, что  к причалам в Североморске, корабли подходят  носом и швартуются лагом, а в Севастополе издавна  принято швартоваться кормой, с заведением двух якорей, что требует известной подготовки командира и навыков у швартовных команд, особенно на юте. Рядом со мной, на юте находился капитан 3 ранга Веригин, и это способствовало тому, что швартовка прошла вполне пристойно. На причале нас встречали представители штаба флота и успевшие неведомыми путями узнать о нашем прибытии в Севастополь, наиболее расторопные жены офицеров корабля. В этой живописной группе встречающих особенно рельефно выделялась жена моего комбата – Крайнова. Эта особа – молодящаяся блондинка привлекательной наружности, была старше Крайнова на 11 лет  и всячески пыталась соответствовать взятым на себя явно «завышенным» обязательствам. Через год Крайнов разведется с ней с громким бракоразводным процессом и скандальным фельетоном  в «Североморской правде».

   Сойдя на причал после швартовки, я встретил своего однокашника по училищу – капитана 3 ранга Костю Добрынина.  Выяснилось, что он служил командиром  БЧ-2 на БПК «Керчь», где старпомом был  выпускник нашего года – Рябенький, а командиром, - Александр Ковшарь, успевший  досрочно стать капитаном 2 ранга.  Тут же на причале я встретил еще одного нашего однокашника – Володю Баранова, - командира БПК «Николаев» и тоже, как и Ковшарь – капитана 2 ранга. Следом за ними, на аналогичный уровень выходили: Василий  Васильчук и Виктор Потворов, - командовавшие кораблями 2-го ранга. Севастопольская земля, теплое, родное море и требовательные взгляды  земляков способствовали успешной службе…Что тут можно было сказать,- молодцы ребята,- так и следовало служить… Но не всем, похоже, это было дано.

     Не успели мы прийти в Севастополь, как нам объявили, что кораблю предстоит приготовиться ко второму этапу боевой службы  с визитом в Республику Куба. Требовалось, не особенно пугая черноморцев нашими «запросами», довести до руководства довольствующих органов Черноморского флота наши просьбы и пожелания, в связи с предстоящим  океанским переходом и государственным визитом на Кубу.  Для этого, на борту корабля было созвано совещание начальников отделов и служб под руководством 1-го заместителя командующего флотом. Медицинскую службу флота на этом совещании представлял мой  сослуживец по УКР «Дзержинский»  заведующий лабораторией 110-й поликлиники – майор медицинской службы Руслан Абазин, ракетно-артиллерийский отдел – капитан 2 ранга Юрий Рыбак.  Помня о том, в каком состоянии досталась мне боевая часть, и, учитывая  то, что в должности я был только 4-й месяц, я перечислил наиболее серьезные проблемы, из числа выявленных    в процессе 1-го этапа боевой службы. Многие пункты моей заявки звучали диковато для моих бывших коллег-черноморцев. Особенно было заметно оживление среди присутствующих, когда  я указал потребность в 12-ти двигателей для вентиляторных  отделений,  обеспечивающих  погреба ракетного и артиллерийского боезапаса.  Когда же я  указал на потребность двух клиновых затворов к салютным  пушкам, то в кают-компании повисла зловещая тишина. Во время моего доклада командир корабля сидел, пряча глаза  от стыда.   Как и следовало ожидать, адмирал задал вопрос: «Капитан 3 ранга, какой срок вы командуете боевой частью?». На что я бодро ответил – 4-й месяц. По негласным законам, - материальная, юридическая ответственность,  проблемы   служебного  несоответствия,  или «несоответствия», рассматриваются при исполнении служебных обязанностей  не менее 6 месяцев. Далее я перечислил уже менее скандальные пункты заявки: 30 карабинов,  морской офицерский палаш и аксельбант  для  оснащения взвода почетного караула, боезапас для салютных орудий.

  Кстати, все пункты моей заявки, озвученные  при заместителе командующего черноморским флотом, были приняты соответствующими довольствующими органами и практически все выполнены. Из арсенала были доставлены  аж 4 курсантских палаша, один из  которых,   после «доработки» корабельными умельцами,  превратился в грубо сработанный муляж  морского офицерского   палаша. Именно с ним в руке и запечатлен на фотографии начальник почетного караула  капитан-лейтенант  Крайнов  при  встрече Рауля Кастро   на борту корабля. 

  У командира корабля не было оснований сердиться на меня,- заявку на двигатели должен был, по-хорошему, подавать механик; заявку на аксельбанты – помощник командира по снабжению. Я был единственный из офицеров корабля, ранее служивших на Черном море, и знакомых  с  условиями ремонта  в Севастополе.  В процессе подготовки корабля к визиту, было принято решение заменить старую, обшарпанную дверь в салон кают-компании. Приняв к сведению реально возможный эквивалент оплаты, я договорился с мастерами мебельного цеха 13-го завода об  изготовлении нам новых дверей. В течение 12-ти дней двери были изготовлены. Полированные,  с инкрустациями на батальные сюжеты – эти двери стали своеобразной визитной карточкой нашего корабля. По моей личной просьбе, в качестве бесплатного приложения к дверям, рабочие изготовили 12 латунных табличек для кают в офицерском коридоре. Вся эта «красота» обошлось кораблю в 12 литров спирта и ящик тушенки.

  Не обошлось и без трагикомических моментов. В артиллерийском арсенале в Сухарной балке нашелся только один затвор для 30мм. салютной пушки, второй пришлось снимать с орудия    мемориального   Морского  охотника, установленного на набережной Мариуполя.  Видимо это было основной причиной тяжелого взгляда, которым смотрел на меня во время проводов корабля  заместитель начальника Ракетно-артиллерийского отдела капитан 2 ранга Юрий Петрович Рыбак.

  За время пребывания  в Севастополе у меня появилась возможность несколько раз встретиться с  сыном, пару раз взять его с собой на корабль,- благо его детский сад находился на улице Богданова, в микрорайоне Северной стороны, нависавшим над 12-14-м  причалами.  В эти же дни я окончательно решил расстаться с Татьяной Шутовой. В этом она помогла мне сама, напросившись на свидание с заместителем командира – капитаном 3 ранга Загубисало. При встрече с замполитом, Татьяна     произвела на него такое  «неизгладимое» впечатление, что он невольно стал моим союзником в предстоящем бракоразводном процессе.  Не скрою, я специально не  препятствовал своей «чумной» женушке, в ее стремлении встретиться  с заместителем  командира.  «Ячейка» коммунистов, давно жаждущая  моей крови, получила указание оставить меня в покое…  

  Когда до планируемого выхода   на боевую службу осталось менее 2-х недель,  из Североморска прибыл первый заместитель командующего Северным флотом вице-адмирал Кругликов, с офицерами импровизированного походного штаба. Самой импозантной фигурой в нем  был капитан 2 ранга, старший офицер особого отдела флота, видимо, по службе и «по  жизни», имевший отношение  к адмиралу. О его деятельности  специалиста «плаща и кинжала» мы могли только догадываться, а вот периодические пожары, возникавшие в его каюте из-за включенного в сеть кофейника, запомнились всем участникам  боевой службы. В эти две недели мы все наблюдали яркое проявление воинского идиотизма.  По инициативе командования, а скорее всего - политуправления КСФ, было принято решение удалить с корабля всех офицеров, имевших неснятые партийные взыскания, замеченных ранее в пьянстве и пр. Мотивировалось это тем, что кораблю предстоит  совершить визит  в республику Куба, и не каждый может быть удостоен такой высокой чести. Интересное «кино»,- представлять  Родину на просторах мирового океана – достоин, а общаться с ленивыми,  изрядно обнаглевшими метисами и мулатами, вообразившими себя авангардом  революционного движения – не достоин… Возглавлял эту своеобразную «чистку» заместитель начальника политуправления КСФ капитан 1 ранга                             .   В ходе этих «оздоровительных» мероприятий от занимаемых должностей были освобождены: старший штурман,  мой командир дивизиона – капитан-лейтенант Титов и  несколько мичманов. Была попытка заменить командира дивизиона движения – капитана 3 ранга Махина, но механик – капитан 2 ранга Александров взмолился – не делать этого, так как по всеобщему убеждению – если корабль и пересечет Атлантику без Махина, то уж вернуться назад у него не будет никаких шансов. Что же касается Титова, то здесь  даже слов не нахожу для возмущения. Выговор без занесения в учетную карточку, мой комдив получил только за то, что очередная претендентка на его «сердце» и «кошелек», решила задействовать политотдел   в своем любовном натиске на перспективного жениха. Но самое поразительное было в том, что на замену Титову прибыл его ровесник по выпуску -  командир  батареи БПК «Макаров»,  капитан-лейтенант Костенко, только  накануне «погасивший» взыскание командующего флотом, полученное за гибель  одного  и тяжелое отравление  двух  матросов его батареи.   Трагедия произошла из-за грубейшего нарушения правил техники безопасности этими матросами, спящими   в выгородке, куда поступил  токсичный газ, выделившийся при срабатывании системы пожаротушения погреба.    Ни для кого не было секретом, что командующий эскадрой – контр-адмирал Зуб, ранее служивший с отцом Костенко,  всячески способствовал усиленному  «выдвижению»  наследника своего друга юности.   Не пройдет и двух лет, как Костенко «продвинутый» уже на должность строевого помощника командира корабля будет снят с должности за систематическое пьянство, приводящее периодически к приступам «асфальтовой» болезни. При падениях в пьяном виде, он регулярно разбивал лицо, что, при всем желании,  скрыть было нереально…  Кончилось тем, что, едва выслужив 20 календарных лет, Костенко был уволен из вооруженных сил.

   Выйдя из Севастополя  и пройдя Черноморские проливы, корабль, не задерживаясь, направился в западную часть Средиземного моря и вышел в Атлантику. Мне пришлось пересекать Атлантический океан в первый, и судя по всему, - последний раз в жизни. Ходовые вахты были не сложные,- интенсивность движение кораблей и судов здесь была несравнимо меньше чем в Средиземном море.  Следуя в северо-западном  направлении,   мы только успевали  переводить часы, проходя  очередной часовой пояс.  С самого начала  дальнего похода  мы перешли на распорядок дня, позволяющий  безболезненно производить  пересменку ходовых  вахт. Завтрак  был  в 8 часов 30 минут, обед – в 11 часов,  был организовано ночное питание  с 3 -30 до 4-3о, позволявшее плотно поесть и заступающей и сменившейся  сменам. Это было правильное решение, ничего подобного я, служа на «Киеве», не видал. Во время похода столом офицеров заведовал заместитель командира БЧ-5 по политчасти капитан-лейтенант     Светик, - выпускник  нашего училища, своевременно перешедший на политработу. Его отец в конце 50-х годов служил  заместителем командира дивизиона  у моего батюшки.  Отец вспоминал его как дельного и деятельного политработника, что было большой редкостью  в то время и в тех условиях. С   «подачи» отца, старший    Светик был    аттестован на должность  заместителя командира одной из самых первых атомных подводных лодок. Служба  у старшего Светика сложилась неплохо, и он до конца своей жизни исключительно уважительно и с благодарностью  относился к моему отцу. Году в 1963, получив досрочно звание капитана 2 ранга, будучи  в Севастополе, Светик  пришел к отцу в гости. Они очень славно посидели, прилично выпили. Поздно выйдя из нашего дома на Садовой, Светик спустился на Большую Морскую, в надежде «поймать» машину и добраться домой – в Стрелецкую. На перекресток  неожиданно выскочил «Газик» коменданта гарнизона  – полковника Голуба, «пригласившего» подвести   «припозднившегося» офицера.   Так, капитан 2 ранга Светик  имел  сомнительное счастье   пообщаться  с бескомпромиссным «хозяином» гарнизона… Сын флотского политработника, - младший Светик,  сделал абсолютно правильный выбор,  поменяв карьеру офицера-ракетчика  на карьеру политработника. В 1992 году он был уже капитаном 1 ранга. Последняя его должность  – заместитель начальника  разведки  Черноморского флота.

  Наиболее интересной фигурой на корабле во время похода был капитан 3 ранга Веригин. Закончив гидрографический факультет ВВМУ им. Фрунзе, он начал службу по специальности на одном из судов гидрографического управления.  Став помощником командира на «гидрографе», добился направления на командирские классы, с перспективой службы на боевом корабле. После окончания классов, получил назначение помощником командира БПК «Исаков», и через полтора года стал старшим помощником на этом корабле. В самые кратчайшие сроки Веригин сдал все зачеты и получил допуск на управление кораблем на якоре и на ходу. В описываемое мной время, Веригин уже был назначен на  строящийся ракетный крейсер,   а  с нами вышел в дальний поход в качестве второго командира.

  Я очень сожалею, что мне не пришлось служить с Веригиным, но даже по тому кратковременному общению,  что я  мог почерпнуть   за несколько  месяцев похода, дает мне право сделать некоторые выводы. Исключительно одаренный от природы, целеустремленный и работоспособный, получивший блестящее образование,  и впитавший лучшие традиции флота, Веригин  производил  очень хорошее впечатление. Штурман и судоводитель, что называется, - от Бога, постигший на опыте специфику управления боевым кораблем, самостоятельно освоивший корабельное вооружение  и технику, он производил впечатление  моряка-эрудита. При всем при этом, он замечательно ладил с людьми, умел их мобилизовать  и увлечь  на самые разные  мероприятия, будь то авральные работы по приведению корабля в смотровой вид, или «десант» сходящей смены офицеров по злачным местам  малознакомого порта.

  Мне было с кем сравнить Веригина.  Я имел возможность в течение  нескольких лет наблюдать  стиль службы  Владимира Николаевича Пыкова,  и сменившего Ясницкого на должности старпома «Киева» - Лякина. Но, Владимир Пыков, при несомненных качествах  командира-капитана и воспитателя, оставался снобом по общению с людьми, и авантюристом «по жизни».     Лякин, при тех  же несомненных морских качествах, был слишком осторожен в решениях, и интеллигентен  в общениях с людьми.   Веригин был лишен этих  черт и особенностей.  Отлично  зарекомендовав себя на должности командира новейшего ракетного крейсера, он имел блестящие перспективы. На какой должности он получил звание контр-адмирала, я  не знаю, но уже в 1996 году с должности начальника штаба Кольской флотилии он ушел в запас. Столь раннее  увольнение для молодого, перспективного адмирала может означать только то, что этому предшествовали крупные неприятности в его обширном и хлопотном хозяйстве.

  В походе к берегам Кубы вместе с «Исаковым» участвовал СКР «Резвый»,  ПЛ пр. 641 «б» и танкер «Генрих Гасанов».  Утром 2 декабря корабль ошвартовался в порту Гаваны. Официальный визит  продолжался  неделю,- до 10 декабря.

   11 декабря корабль перешел в главную военно-морскую базу Кубы – порт  Сьенфуэгос. Туда же перешли СКР «Резвый» и подводная лодка.  Базируясь на этот порт, наши корабли и подводная лодка приняли участие  совместном учении с кубинским флотом.   По официальным  же документам до конца декабря мы принимали участие  в деловом заходе в этот интересный во всех отношениях  порт. Чтобы попасть непосредственно в порт, кораблям приходится  всякий раз пройти извилистым  каналом, к берегам которого примыкают заросли тропических  растений.  Неудивительно,  что с 16 по 18 век  в этой удобной и труднодоступной гавани   базировались   пиратские флотилии.

  Наше пребывание на Кубе носило специфический характер. Несмотря на то, что корабли пробыли в иностранных портах более 2-х месяцев, офицеры и мичмана не имели возможности самостоятельно  сходить на берег. Не знаю, чья это была инициатива, но не исключаю, что в таком положении были заинтересованы обе стороны. Наше руководство  не рвалось обеспечить нас местной валютой, а кубинцы считали, что обстановка в Гаване да и по всей Кубе не располагает к самостоятельным  прогулкам русских офицеров. Что касается первого положения, то на Кубе действовала жесткая  карточная система, и официально,  кроме  простеньких сувениров,  купить там было ничего нельзя. Я, предполагая нечто подобное,  взял с собой на боевую службу штук 50 металлических юбилейных рублей. Самой крупной монетой на Кубе было 1 песо, и по размеру и по переводной стоимости, равноценное   нашим 88 копейкам.  Злые языки в те годы называли  Кубу и  Болгарию – «сверхштатными»  республиками   Советского союза. Не знаю как Болгария, но Куба, находясь на фактическом иждивении  у СССР, вполне соответствовала этой «республиканской» категории. Даже расценки на мороженое - 22 сантима, 11 сантимов, соответствовали нашему «Ленинградскому» мороженному и «Эскимо». Причем, соответствие просматривалось и по цене и по форме продукта.  Удивление вызывало большое разнообразие сортов пива. Всякий раз,  когда мы выезжали на пляж, офицеров и мичманов приглашали в дешевенькое кафе, где заранее готовили по бутылочке хорошего пива и по паре бутербродов с сыром. Пока матросы купались в море под присмотром мичманов,  я несколько раз проходил вдоль всей пляжной зоны, растянувшейся на несколько километров, и пару раз рискнул зайти в бары, расположенные в прибрежной зоне. Совершая одну из прогулок с кубинским офицером, я рискнул расплатиться за пиво советскими юбилейными рублями. Бармен с удовольствием принял у меня рубли с профилем Ленина, и пригласил заходить к нему чаще. Скорее всего, наши рубли заинтересовали его как потенциальные сувениры. В той же пляжной зоне, местные аборигены,  с весьма  смурной наружностью,  предлагали нам красивые ракушки в обмен на крепкий одеколон. Видимо, с парфюмерной продукцией на Кубе были проблемы, если наш советский «Шипр», и «Тройной» одеколон, уподобился  местной  валюте.  Путем таких простеньких  меновых операций я стал обладателем четырех красивых ракушек из Карибского моря. Кубинцы их называют – «караколы». При поездке на один из дальних «диких» пляжей у нас была возможность понырять за кораллами и морскими звездами. Вооружившись ножовками и монтировками, мы подняли со дна несколько, так называемых,  «мозговых» кораллов и крупных звезд. К сожалению, в тот день у меня нестерпимо болела голова, и,  ныряя  за кораллами очередной раз, я  не осилил глубины  и бросил на дне пилу.

    Кубинские власти очень внимательно отнеслись к нашим морякам: систематически организовывались выезды на  пляжи, на экскурсии. Особое впечатление произвел ботанический сад,- представляющий собой обихоженный участок тропического леса; заповедник  со всяким экзотическим зверьем и аквариум. Из ботанического сада я привез шесть стаканов, мастерски срубленных из секций толстого бамбука. Директор сахарного треста организовал  на территории ботанического сада застолье с обильной выпивкой, главной «фишкой» которого был зажаренный на вертеле громадный вепрь. Несмотря на сильную жару, обед удался на славу,- мы перепробовали сортов 6 ранее нам не известного рома. А о вкусе мяса дикого кабана и говорить не стоит. В честь нашего посещения аквариума  было организовано кормление акул, обитающих в специальном открытом бассейне.

   Войдя в плотный контакт с кубинскими офицерами, прикрепленными к  нам в качестве  переводчиков  и посредников на учениях, я уговорил их свозить меня в  столичный музей нумизматики. Музей размещался в помещении старого банка. Одной из особенностей гаванской архитектуры, было создание ряда правительственных учреждений  в зданиях, представляющих уменьшенные копии аналогичных  сооружений в Нью-Йорке. Это относится к зданиям Сената, Пентагона, Банка и пр. Наибольший интерес представлял залы музея, где были выставлены клады, найденные на территории Кубы с момента прибытия на остров испанских завоевателей,  сокровища, поднятые с затонувших испанских галеонов, образцы всевозможных подделок монет. После ознакомления  с экспонатами музея мне были вручены  цветные буклеты, сохранившиеся у меня  по сей день.

  На Кубе в те годы не было советских баз, но были отдельные войсковые части. Так, недалеко от Сьенфуэгоса размещался наш  узел связи, предназначенный для передачи или трансляции передач нашим кораблям, подводным лодкам и авиации.  Имелся учебный центр для танкистов, наверняка такой же центр был для подготовки расчетов ПВО и пр. Все советские военнослужащие, из соображений секретности? носили кубинскую форму.

  В завершение нашего  пребывания на Кубе, наши корабли и подводная лодка приняли участие в совместных  с кубинцами учениях, и в первых числах февраля 1983 года начали переход через Атлантику, возвращаясь в Североморск.

   При выходе корабля на боевую службу,  при вселении  к нам  офицеров походного штаба,  командира БЧ-3 капитан-лейтенанта Соколова отселили  в каюту помощника по снабжению – на резервную койку, а медика- подполковника  подселили ко мне.  Подполковник этот был большой любитель выпить,  и я обеспечивал его компонентами для напитка под названием «черный капитан», и книгами для чтения.  Вот этого «капитана» мы 12 февраля  и выпили немереную дозу, после чего моему «домашнему» врачу и пришлось меня «реанимировать».  Как оказалось,   у меня случился приступ панкреатита.  Боли были настолько сильные, что пришлось делать инъекции ношпы и баралгина. Судя по всему, приступ был спровоцирован большой дозой спиртного, «принятого» накануне, в день моего рождения. Как говорится – «и смех,- и грех»,- потому как именно в моей  каюте со мной весь поход прожил мой совратитель – он же  мой спаситель, возглавлявший группу медицинского обеспечения на кораблях в период всей боевой службы.

 

  Диагностировав у меня  приступ панкреатита, медики  вкололи мне несколько ампул ношпы, а когда это не помогло , то  стали делать инъекции баралгина. После третьей инъекции  с интервалом в 4 часа, боль понемногу стала проходить. Это уже потом мне  сказали, что мне грозила операция…   Но все, слава Богу, обошлось, я оклемался; уже через  три дня приступил к исполнению служебных обязанностей и стоял   ходовые вахты.

  Это теперь, по здравому размышлению, стало ясно, что основной причиной приступа этой  страшной болезни были не 300 граммов спирта, «сваренного» с кофе,  а весть из Севастополя, о том, что моя разлюбезная женушка, предупрежденная, что я с ней жить не собираюсь, «радостно» сообщала, что собирается родить назло  мне сына-Коленьку… Спокойно проанализировав  непростую ситуацию, я ответил письмом из Гаваны, что  ее сообщение не изменило моего решения,  и жить с ней я не собираюсь. Психологически я готов был преодолеть эту проблему, но физически это оказалось не так просто… 

  Вот такая непростая обстановка складывалась накануне нашего приближения к Североморску. В довершение ко всему, в соответствии с последними требованиями ГШ ВМФ, корабли, возвращающиеся с боевой службы, для подтверждения своего высокого уровня боевой готовности, были обязаны отстрелять ракетную стрельбу. Несложно представить себе состояние материальной части ракетных комплексов корабля, после семи месяцев  боевой службы и месяца имитации межпоходового ремонта в Севастополе. Помощник флагманского специалиста РО бригады капитан 3 ранга Пеленцев, правильно оценил ситуацию, и,  доложив о   необходимости загрузки на корабль стрельбовых ракет,  убедил  командование  перенести стрельбу на неделю, после прихода корабля в Североморск.  Этой недели вполне хватило, чтобы прибывшие на корабль  представители юстировочной  команды эскадры, в самый кратчайший срок привели комплексы в боеготовое состояние. В назначенный  срок, выйдя в  полигон, носовой  комплекс корабля  двухракетным залпом  поразил  воздушную мишень. Корабль получил за стрельбу отличную оценку и вернулся  в базу. Мало кто знает, что в процессе выполнения этой стрельбы, корабль вполне мог стяжать себе «славу»  северного «Отважного».

  Началось все с того, что из шести  ракет, предназначенных  для стрельбы,  я принял решение четыре ракеты загрузить в новой погреб и две - в кормовой.  Я больше доверял своему «носовому» комбату - старшему лейтенанту Доценко, и предполагал стрелять носовым комплексом.

  Стрельба была непростая, - мишенью была катерная ракета. Готовясь к стрельбе, проверили ответные сигналы всех стрельбовых ракет. Одна из ракет, выделенных  для стрельбы кормовым комплексом давала слабый ответный сигнал, что еще раз убедило меня стрелять носовым комплексом. На стрельбу с нами вышел представитель РАУ  СФ капитан 2 ранга  Борис  Довгаль.  Исключительно грамотный специалист и душевный человек, он сильно пил, особенно выходя в море. Погода была отвратная, типичная для февраля в Заполярье. Волнение моря под 4 балла, сильный ветер. Грамотные операторы  прямо на старте, взяли цель на сопровождение,  успешно ведя ее обеими стрельбовыми станциями.  На инструктаже мне усиленно «рекомендовали» стрелять кормовым комплексом, уже пару лет не имевшим ни одного ракетного пуска, и в этой связи, представитель 4 Управления ринулся в кормовой центральный пост.  Оба комплекса сопровождали цель,  обе пусковые установки с ракетами на балках, были согласованы с антенными постами и отслеживали цель.  В это время  ракета-мишень вошла в зону поражения и, как было условлено, Доценко доложил о готовности к стрельбе. С учетом того, что управляющий огнем кормового комплекса  не спешил с докладом,  дожидаясь,  когда погаснет транспарант – «опасная зона», - я скомандовал в носовой центральный: «Цель уничтожить!».  Доценко поставил переключатель на стрельбу «Серией» и нажал кнопку «Пуск».  По всем признакам, цепь стрельбы  сработала, но ракета не сошла с направляющей. Доценко очередной раз нажал  на клавишу «Пуск»,  опять нет схода. Вместо того, что бы переключить тумблер на «Одиночно» и нажать кнопку «Пуск» второй ракеты,  Андрей, не производя доклада на ГКП, опускает обе ракеты в погреб, и поднимает  очередную пару стрельбовых ракет.  Так же молча,  он согласовывает пусковую установку с  антенным постом и производит двухракетный залп.  Обе ракеты  по классической схеме поражают цель.   Поскольку  цель в момент поражения  была достаточно близка, разрывы ракет  и уничтожение цели было видны невооруженным глазом.  С ходового поста  командир поздравляет меня  с успешной стрельбой. И вдруг, из динамика, подключенного к носовому центральному посту,   я слышу доклад, полученный там из поста контроля ракет: «Дым в погребе». На мой запрос, Доценко нервно отвечает,- «разбираемся»… Я, оставляю свой КП,  пулей лечу  к носовому ракетному погребу. Дверь в погреб открыта и из нее валит  дым с запахом горящего пороха.  Из дыма, как черт из преисподней, выбирается старшина команды  стартовой батареи – мичман  Симаков, следом  появляется Доценко, загораживая своей массивной фигурой вход в погреб,  закрывает дверь и увлекает меня  в сторону, на ходу объясняя ситуацию.

   Когда не сошла с  направляющей первая ракета, Доценко, вместо того, чтобы произвести доклад мне, резонно опасаясь, что я «задроблю» стрельбу комплекса, грубейшим образом нарушил  инструкцию. По инструкции, - пусковую,  с несошедшей ракетой, следует развернуть   в безопасный сектор и выдержать  в этом положении  в течение 30 минут. Затем лично командир БЧ-2 должен вынуть из ракеты пиропатроны. И только после этого ракету опускают в погреб. До данному факту составляется акт, и производится расследование представителями  технической базы совместно с управляющим  стрельбой комплекса.  

  В нашем же случае,  после опускания в погреб 2-х стрельбовых ракет с носовой пусковой установки, на  одной из них сработал малый пороховой двигатель, предназначенный для подачи питания в 27 вольт на раскрутку гироскопов  и первичную «запитку»  бортовой электросети ракеты. Как только двигатель включился, это заметил мичман Симаков, он тут же вбежал в погреб с огнетушителем и стал заливать пеной горящий порох. Картина, конечно, была не для слабых нервов. От ракеты, стоящей в погребе прет пороховой дым. Из сопла сработавшего порохового движка, вытекает горящий порох. Порох этот огненной струей стекает по направляющей балке на палубу погреба… То, что двигатель этот был неисправен, и сработал он с большой задержкой и в каком-то «замороченном» режиме,- это не самое главное. Главное в том, что этот двигатель явился источником огня в погребе, в котором  размещались 48  боевых ракет.

  Если бы то, что произошло на корабле во время стрельбы,  явилось  предметом официального расследования, то Доценко  вместе со мной стал бы фигурантом уголовного дела, а Симакова наградили бы медалью «За отвагу  на  пожаре».

  В нашем же конкретном случае, как только прошел сигнал по кораблю, что стрельба выполнена успешно и цель поражена, Борис Довгаль выпил 150 граммов  спирта и уснул  в своей каюте.   Симаков с двумя матросами до утра соскребал с направляющих следы копоти и оплавленного пороха, а затем, грамотно подобрав колер  краски,  закрасил выгоревшие участки  на направляющих. Точно так же  был закрашен корпус обгоревшего  движка ракеты и в его сопло вставлена штатная заглушка, найденная в погребе. Теперь предстояла  главная задача – избавиться от  «подгоревшей» ракеты. После «успешно» проведенной стрельбы, нам предстояло сдать неиспользованные стрельбовые ракеты на техническую позицию. Доценко был в нормальном  «рабочем» контакте с офицером, доставившим нам на корабль эти ракеты. Когда через четыре дня  происходила передача ракет  на техническую позицию, Андрей,   смело смотря в глаза «коллеге»,  объяснил  суть некоторых «проблем», возникших  во время стрельбы, и предложил логичный выход из положения.  Мы молчим о выявленной неисправности  ракеты, выданной нам цехом, а представители  «технички» так же молча меняют «сгоревший» движок и проводят свое «внутреннее» расследование причин  неисправности. 

  Полностью сохранить в тайне происшествие не удалось. Уже в обеденное время  следующего дня, после возвращения корабля с моря, в погреб заявился Ф-РО бригады Брусиловский, и внимательно чуть ли не с лупой в руках обследовал  носовой погреб и каждую ракету в нем. Внешне «стрельбовые» ракеты ничем не отличаются от остальных ракет боевого комплекта.  Ожидая его визит, действуя по плану подготовки сдачи «стрельбовых»  ракет на техническую позицию, «злосчастную» ракету мы переместили    по конвейеру  в  дальнюю часть  конвейера,- подальше – «с глаз – долой». Погреб усиленно вентилировали, а с учетом недавней покраски,- запах гари практически не ощущался.   Обострять ситуацию, с учетом того, что на выходе корабля присутствовал  капитан 2 ранга Довгаль, уже доложивший  в    штаб   флота  об успешно выполненной стрельбе,  Брусиловский не решился. Напомнив мне и Доценко, что  «…по нас давно плачет тюрьма», Брусиловский  посулил нам всяческие проблемы, если «…что-то, где-то «всплывет». 

  Слава Богу, ничто и нигде не «всплыло». Проводя ревизию старых ракет, а именно такие и выделялись на корабли в качестве «стрельбовых», офицеры «технички»  обнаружили  еще несколько ракет с аналогичным дефектом, что позволило направить соответствующую рекламацию  заводу-изготовителю.

   Остается добавить, что когда в погребе загорелся «движок» и пошел дым, заведующий погребом, старшина,  с воплем  - «пожар!», бросился из погреба, и только хладнокровие  и высокий профессионализм Симакова, помогли  избежать вполне возможной катастрофы. Взрыв ракеты в погребе, неминуемо повлек бы  пожар  и взрыв остальных ракет. Но, в отличие от «Отважного»,  помощь которому оказывал весь Черноморский флот, «Исакову»,   находившемуся  в дальнем полигоне ночного  штормового  Баренцева моря,  на подобную помощь вряд ли стоило рассчитывать. А на корабле было 380 человек… Вот так мы и плавали…и так стреляли…

    После   прочтения   последнего   описания    ракетной   стрельбы, и связанной  с ней   «нестандартной»   ситуацией,  у  любого   офицера , имевшего  отношение   в   ракетно-артиллерийской    специальности   и    хотя  бы   маломальский   опыт     службы    на   кораблях,  несущих   зенитное  ракетное  вооружение,  возникает  естественный  вопрос… Почему, те  требования,  которые   были   знакомы    всем  от   лейтенанта – командира  зенитной  ракетной  батареи, до  начальника       Ракетно-артиллерийского   Управления   ВМФ  были неведомы    находившимся   в  ходовой   рубке  и  на  ГКП  корабля  - командиру  бригады,  командиру   корабля  и   старшему  помощнику   командира,  и  вахтенному  офицеру,  несущему  вахту   в  период   поведения   стрельбы?    Такому  явлению    имеется   весьма  доходчивое  объяснение.    С  момента   ухода    старшим     помощником      на  «Киев»    бывшего   командира  «Исакова»  – капитана  3-го  ранга    Геннадия  Ясницкого,     был нарушен    традиционный    для   кораблей  с  ракетным   вооружением   принцип, по  которому    либо   командир,  либо  старпом  по  предыдущей  своей  службе  были связаны  с  ракетно-артиллерийской,  в  крайнем   случае -    с  минно-торпедной  специальностью.  На   «Исакове»   этот  принцип    традиционно   игнорировался   и в  более  ранние  времена.        Первым   командиром   корабля   был  бывший   штурман   капитан   2  ранга Агаджанов, при  старпоме капитане    3-го  ранга  Бараннике.   На  период  командования   кораблем  Баранником  пришелся   длительный  ремонт …  У   Баранника  корабль  принял   Ясницкий,  стремительно  делавший  карьеру  на  «Стройном»  рядом с  Масориным.   Старпомом      при   Ясницком   был   бывший     старший    штурман    корабля   капитан   3-го ранга    Станислав   Машков.  Для    условий   ремонта -  это был   идеальный    старший   помощник.      С   уходом   Ясницкого    на  «Киев», и назначением    Машкова командиром,     старшим    помощником на    «Исаков»  был назначен    бывший   строевой     помощник    капитан-лейтенант    Веригин,   окончивший    командирские    классы.   В   свое время    Веригин   окончил    гидрографический    факультет ВВМУ   Фрунзе.   В  кратчайший срок   с  должности штурмана    гидрографического   судна   был назначен   помощником и направлен на   командирские   классы.  По окончании  классов, Веригин принял    нестандартное   для   бывшего   гидрографа решение   и   добился назначения     строевым    помощником на   БПК  1-го  ранга.   В  течение   полугода , сдав   зачеты,  Веригин   получил допуск  на   управление   кораблем на   ходу, и  был  аттестован  на   должность   старшего   помощника.     Приняв    должность   старпома   у   Машкова,  по  стандартным  меркам  Веригину    предстояло     служить на  этой   должности , как  минимум, пару   лет.  Если бы   Веригин, таки,    стал    командиром «Исакова» , то   он  в  полной  мере бы      обеспечил     грамотное    применение    всех   видов   вооружения   с   борта   корабля.      Но,   как говорится,-  не сложилось.      При   этом,   всему  окружению в  том числе и   командованию эскадры  было   ясно,      что  на этой   должности   Веригин     не   задержится.      Так и   случилось. При   формировании экипажа        тяжелого    ракетного  крейсера     «Маршал Устинов»    Веригина    назначили   на   должность    старшего    помощника.   В  этой  ситуации командованию   эскадры  было глубоко    наплевать,  как  там  сложится  командный   «тендем»  на «Исакове».    И  сложился он,  что  называется -  по остаточному   принципу.    При    создании  на  кораблях      боевых частей  управления    не  было   четкого   представления   об    их  назначении и  тем более   боевом   использовании.  Сплошь и  рядом   в  командиры   этих  боевых  частей  попадали  случайные   люди.  На   кораблях со   стройной   и  логично выдержанной    боевой  организацией,    таких как  ТАКР,  командирами   боевых   частей   управления    становились    бывшие начальники   РТС,   командиры   БЧ-2. А  на   таких   кораблях  как   «Исаков»  с его, по сути дела,   миноносной   организацией,   на   командование   боевой   частью  управления   претендовали те    офицеры,  чья    прежняя         должностная   категория   не  позволяла  ранее  получить звание  капитана 2  ранга -  командиры  РТД , командиры  БЧ-4,   и те  же –штурмана…          Так  и на  «Исакове»   командиром   боевой   части   Управления    стал бывший  старший  штурман  капитан  3 ранга Веселовский,   преемник  по   прежней  должности и   протеже  -  Машкова,  желавшего    «продвинуть»  своего  бывшего   подчиненного.      Немаловажным  отличием     от  прочих   боевых   частей   корабля было то, что     командир  БЧ-У   имел   командный   «ВУС»,   то есть  с  полным   на  то  основанием     мог   претендовать  на    продвижение    по  командной  линии.    В нашем же   случае,  при  принудительном   «изъятии»   с  корабля  Веригина, старшим   помощником    был назначен     капитан  3  ранга  Веселовский,   в  отличие от   Веригина,  не  успевший  получить  допуск на  управление  кораблем.  Прежде всего, по   этой причине,   при   выходе   «Исакова»  на боевую службу      «вторым»    командиром    пошел   Веригин.   

    Вот   кратенькая   предыстория  того   обстоятельства,    что  при   стрельбе   «Исакова»   по  ракете-мишени в  ходовом   посту   были:    командир  - Машков,- бывший  штурман,   комбриг  Баранник -  даже  притом, что  в свое  время  был  старпомом  на  «Исакове»-    «чайник»    «по жизни»,   старший  помощник  Веселовский   вылез на  ходовой  пост,  но от него как  от  бывшего  штурмана,   опять-таки  толка  никакого.   С  учетом того, что  все  толковые офицеры   были  задействованы в  качестве    контролеров  и  групп записи,  вахтенным офицером  стоял  нач-хим   капитан  3 ранга   Захаров,-  с которого спрос    невелик…     На их   глазах,  ПУ с  ракетами,  отслеживает   полет   цели,   идут по  «громкой»  связи  все  положенные  команды…    Был   момент, когда     для   «лохов»   прозвучал    доклад:    «…Нет  ответного   сигнала от  правой   ракеты…»        Хотя,   профессионал    сказал бы,-  стреляй  левой, какие   проблемы?     Так нет же,-   по  ракете-мишени   мы  стреляем   исключительно    серией   из   двух   ракет…   И так,   ПУ,  «Вдруг»,     рассогласовывается    с   антенным    постом,  ,   ракеты   опускаются  в  погреб,  поднимается   новая   пара и  выполняется   наводка,    тут же    выполняется    стрельба,  так   как    запрета не   продолжение    стрельбы  не    последовало…         На  прямой  видимости    у     жаждущих    острых ощущений      «зрителей» ,   как   в  учебном   фильме   ракеты    с  «горки»    поражают  цель…   Цель  горит,  пролетая   мимо,-  все  в  восторге…    Единственно   кто   нас   с  Доценко   мог бы    «пристопорить» -  это был  Довгаль,  но он сам    поперся в   кормовой   ЦП и  находился там до   конца стрельбы…         Вот   такое  простенькое   пояснение…

 

 

 

  На этой истории можно было   завершить описание моей службы на «Исакове»,  так как по приходе корабля с боевой службы,  имея  в медицинской книжке направление на обследование и лечение с диагнозом «халицисто-панкреатит»,  я мысленно уже попрощался с корабельной службой.  Но, требования жанра,  и условия  «карабляцкой» действительности, диктуют свои условия. Не успел корабль подойти к североморскому причалу, как начались бесконечные обеспечения, дежурства и прочие прелести. Только  в апреле 1983 года мне, наконец, удалось лечь в госпиталь. С учетом направления, внесенного в медицинскую книжку, меня должны были  определить в одно из профильных отделений госпиталя, но по трудно объяснимой причине, я оказался  в «специальном отделении». Наверное, не всем североморцам известно, что буквально за забором ресторана  «Чайка» находится отделение госпиталя, предназначенное для лечения и реабилитации  моряков, связанных по службе с РВ источниками. Спрашивается, каким боком я «соприкоснулся» с этими «источниками». Да слава Богу, никаким. Просто, проводя медицинскую комиссию перед боевой службой, недостаточно искушенный в вопросах диагностики наш начальник медицинской службы (тогда еще) капитан – Алексеев, внес всех офицеров Радиотехнического дивизиона и офицеров БЧ-2, работающих  с радиолокационной аппаратурой  в группу риска, предполагающую особый контроль…

  Безусловно, попав в это отделение, я много не потерял. Кроме офицеров, мичманов и немногих матросов, служащих на атомных подводных лодках, в этом отделении, судя по всему, проходила курс лечения, всякого рода «блатная» публика,- комбриги, начальники штабов, старшие офицеры авиации и пр.

  В течение полутора месяцев, пройдя обследование и лечение, я должен был предстать перед Военно-врачебной комиссией, для определения  своей дальнейшей «профпригодности». Не будучи уверен в том, что степень моего заболевания позволит мне уйти из плавсостава, я официально пожаловался  на боли в спине, в суставах, напомнил о операции на легком с диагнозом – «спонтанный пневмоторакс» и пр. В процессе прохождения медицинской комиссии, я обратился за помощью к тому медику,- подполковнику, который первый диагностировал у меня  это неслабое заболевание. Самое любопытное, что в процессе обсуждения моего «пошатнувшегося» здоровья, мы выпили с ним граммов по 600 спирта. В результате всей этой госпитальной суеты  было официально засвидетельствовано, что я не годен для службы в плавсоставе ВМФ.

  Возвратившись на корабль, с учетом тех ограничений, что были отмечены медицинской комиссией, я активно приступил к поиску должности на берегу. И не просто на берегу, а в училище. Одновременно с этим, я предпринял все от меня зависящее, чтобы расстаться с Татьяной Шутовой. Делить нам, кроме дочери, было, по сути, нечего. Предвидя  подобный ход событий, Татьяна, на все  наличные деньги приобрела вещи, которые  держала в Севастополе. Так что, кроме холодильника  в североморской коммуналке ничего приличного и не было. Зная, что в Североморске я не задержусь, холодильник я продал старшему лейтенанту Палкину-старшему,- однокашнику Самарина по училищу. Все же мои нехитрые пожитки уместились в два фанерных ящика.

   О своих мытарствах по поиску должности я подробно писал в главе, посвященной службе в НВВУ тыла, поэтому не стану повторяться.

   Командир корабля, покойный Станислав Машков, ко мне неплохо относился, но не одобрял моих настойчивых попыток уйти с корабля.  Отчаянный служака, сам страдая от заболевания сердца, он советовал мне, невзирая на диагноз и решение ВВК, не спешить  покидать корабля.

   Сразу по возвращении корабля с боевой службы  в боевой части произошел безобразнейший случай.  Мои офицеры, проживавшие на боевой службе в кормовой 17-й каюте, вдруг обнаружили, что из каютного сейфа стали пропадать большие суммы «валюты». Самое неприятное, что сейфом пользовались только обитатели каюты, значит -под подозрением оказались все  младшие офицеры боевой части. Ситуация складывалась непростая – пропало порядка 400 валютных рублей, причем исчезли деньги у холостых офицеров. Это еще раз убеждало в том, что «действовал» кто-то из своих, хорошо  знающий  обстановку. Совместно с Андреем Доценко, обнаружившим пропажу, и жаждущим  наказать вора, я принял решение, действовать единожды опробованным мной методом.  У знакомого следователя прокуратуры я попросил немного красителя, «срабатывавшего» при попадания на него воды. Этим  веществом были обработаны ключ от сейфа,  кромка дверцы и упаковки пачек валюты в сейфе. Из одиннадцати  офицеров под особым подозрением было два, - оба бывших «нахимовца»,  ранее замеченные  в «нечистоплотном» отношении с чужими деньгами и вещами. Все остальные офицеры были мной предупреждены о проводящимся следственном  эксперименте,- от них требовалось не пользоваться сейфом и внимательно наблюдать за подозреваемыми. Не прошло и суток, как с ярко-красными пятнами на руках был замечен лейтенант Мырочкин. «Покрасив» руки в красный цвет, Мырочкин запаниковал и бросился к своему тайнику. Взятый  с «поличным» при попытке перепрятать ранее украденные деньги и вещи!!!, Мырочкин во всем сознался.  Самое возмутительное,- что в тайнике, оборудованном  в вентиляционном кожухе, кроме  украденной валюты,  находился  штатный казенный фотоаппарат «Зенит», таинственно исчезнувший пару месяцев назад и центрального боевого поста.  Больше всех «крови» Мырочкина жаждал    Андрей Доценко, уже пару раз  приложившийся к нему своим громадным кулачищем. Видя, что  воровитому  лейтенанту грозит суд  «Линча», я обратился с нашей проблемой к командиру корабля. Офицеры боевой части однозначно требовали убрать вора из своего коллектива. Было проведено комсомольское собрание, исключившее Мырочкина из членов ВЛКСМ.  В рапорте, поданном командиру, я подробно описал суть происшествия, не забыв указать и явную инфантильность лейтенанта как корабельного офицера. Командир пообещал довести «дело» до логического конца – увольнения офицера-вора с воинской службы. Каково же было наше удивление и возмущение, когда мы обнаружили Мырочкина благополучно служащего на одном из кораблей нашей бригады. Такой исключительный «гуманизм» командования объяснялся просто - отец вора,- полковник медицинской службы,   являлся заведующим отделением    Главного  военного санатория, а матушка – в звании подполковника – ординатором  того же учреждения.  

  Бывали и более интересные  «происшествия». В июле 1983 года к 3-му причалу ошвартовался ракетный крейсер «Грозный», прибывший из Севастополя. На крейсере было много знакомых нам по учебе или по прежней службе офицеров. В один из вечеров, я оставался за старшего помощника командира, ко мне подошел Андрей Доценко и попросил разрешения сходить на «Грозный» к друзьям, пригласившим его помыться в сауне. Я отпустил Андрея до вечерней поверки, и занялся своими делами.  К вечерней поверке Доценко, естественно, на корабль не вернулся, но я не особенно беспокоился, зная, что сошел он с корабля в летней куртке и «тропических» тапочках. В 23 часа с минутами на «Грозном», стоящем на одном с нами причале, прозвучали сигналы Боевой тревоги. Заметьте,- не Учебной, а Боевой… Выполняя требование Корабельного устава, я поднялся в ходовой пост и вышел на связь с «Грозным» с целью узнать причину тревоги и не нужна ли наша помощь. С «Грозного» мне ответили, что тревога сыграна для поимки чужих людей, проникших на корабль… Стало полегче, я то хорошо знал, что за «чужие» люди были на соседнем корабле. Не успел я спуститься в каюту, как ко мне ворвался Доценко в плавках , подпоясанный полотенцем.  Выясняется  следующая ситуация: приняв солидную дозу спиртного,  Доценко вместе с двумя своими однокашниками  отправился  в сауну. Один из друзей Андрея, исполняя обязанности  строевого помощника командира,  при отсутствии старших начальников,  посчитал возможным воспользоваться командирской сауной. Пришедший с берега старший помощник командира крейсера, решил помыться, но обнаружил,  что сауна  занята.  Минут через пять, крейсерские лейтенанты, от греха подальше,  покинули сауну  и ушли в каюту.  Выйдя из бани, Андрей увидел человека, в плавках с полотенцем через плечо, идущего в его сторону. Увидев Доценко, человек этот разразился матерной бранью, вспоминая   всех ближних и дальних родственников Андрея. Пока распаренный  в бане и воспаленный спиртным мозг Андрея  «просчитывал» ситуацию, кулак его автоматически  «приложился» к широкому лбу  обидчика. Перешагнув через «тело» поверженного «врага», Андрей, выскочив  на палубу, прямо с борта прыгнул на причал,   и вбежал по сходням  на «Исаков». Старший помощник «Грозного», очухавшись, и, видимо,  плохо еще соображая, влетел в рубку дежурного и объявил по кораблю «Боевую тревогу». Искать «лазутчика» было бес толку. Вымытые в сауне и резко протрезвевшие лейтенанты, заняли свои места согласно расписания по Боевой тревоге. Вахта на трапе крейсера успела смениться. Сменившийся командир вахтенного поста, естественно, никого из посторонних на борт не пускал,- Доценко поднялся по трапу вместе с офицерами крейсера…  Новый  вахтенный, дремавший у трапа, уже точно,   никого постороннего с корабля не спускал. Ну, а истинный виновник «торжества» в это время уже пил пиво в ресторане  «Чайка»,- отрабатывая  возможное «алиби».

  Где то около часа ночи на «Исаков» поднялся заместитель командира «Грозного» по политической части с требованием построить офицеров, находящихся на корабле. К тому моменту я предусмотрительно отправил Доценко в город,- «проветриться», и,  тем не менее, я не собирался выполнять «странные»(?) требования «чужого» политработника. На корабле находился заместитель командира – капитан 2 ранга Загубисало,  к нему я и отправил  «коллегу». О чем они говорили, я не знаю, но инцидент этим и закончился. Скандал раздувать не было смысла еще и потому, что  старший помощник «Грозного» был тоже в сильном подпитии. 

     В октябре 1983 года, «Исаков» совместно с ЭМ «Отчаянный» и БПК «Удалой» эскортировал   до Гибралтара, уходящий на Дальний Восток ТАКр «Новороссийск». Корабли  экспорта  Северного флота  сопровождали «Новороссийск» до широты Гибралтара,  и передали свои «полномочия»  кораблям Черноморского флота.

  20 февраля  произошло частичное затопление, точнее – подтопление  агрегатной №1 и кладовой БЧ-2.  Не знаю почему это явление,   часто случавшееся  с  кораблями  нашего проекта, сподобилось тому, чтобы «отметиться» на сайте корабля в Интернете.

  Еще принимая дела в боевой части, и перебирая  папки с  технической документацией, хранившиеся в помещении кладовой, я обратил внимание  на следы частых подтоплений этого помещения. Причина этих  периодических  затоплений, была слишком очевидна и до безобразия банальна. В помещении агрегатной №1 находились агрегаты, подающие питание  на комплексы вооружения минно-торпедной  и ракетно-артиллерийской  боевых частей. Это кстати, проявление порочной практики  совмещать в одном помещении оборудование  и устройства разных боевых частей. Явление это, в большей степени присуще  кораблям  с ограниченным  водоизмещением  и с малыми «рабочими» площадями, пыжащимся, нести на себе  вооружение, предназначенное  для крейсеров, не по названию, но по сути…   Представьте себе  помещение на третьей палубе в носовой части корабля. В  этом помещении  на разнокалиберных основаниях, ложементах, штативах размещаются  агрегаты питания, трансформаторы, преобразователи и пр. При этом,  в помещении имеется люк в балластную цистерну, уровень воды, в которой постоянно должен контролироваться  дозором по кораблю. Теперь представьте себе обычную  картину,-  два полусонных дозорных подходят к горловине люка,  крышка которой закручена  на 22 больших болта; откручивают болты, отодвигают крышку и делают замеры уровня воды  в цистерне. Теперь они обязаны  закрепить крышку на все 22 болта. Дозорные, зная, что через два часа они должны повторить всю операцию снова,  в лучшем случае закрепляют  крышу на 4 болта, в самом худшем случае,- оставляют ее рядом с горловиной, в расчете  установить и закрепить ее при последнем в их смене обходе. Зная о такой  «методике» работы дозора БЧ-5, командиры боевых частей 2 и 3, инструктируя  свой дозор по погребам с боезапасом, вменяют им в обязанность  каждые 4 часа  проверять состояние этой горловины, и при необходимости  закручивать все 22 болта на крышке. Неоднократно случалось, что старшины дозора по погребам, хорошо зная к чему  может привести открытая, или слабо закрепленная горловина, устраивали засады на нерадивых дозорных БЧ-5 и в популярной  но  «доходчивой»  форме им «объясняли»,- что они не правы… 24 февраля 1984 года  корабль должен был заступить в дежурство по ПВО главной базы. 23 февраля  в день празднования очередной годовщины  наших славных вооруженных сил, наши любимые  матросики позволили себе расслабиться:  крышка в горловину была сдвинута в сторону и держалась на одном болте, а дозор по погребам вовремя не взял под контроль ситуацию. В результате, вахтенный механик,  производя манипуляции с водой в цистернах, «пресанул» пару тонн морской воды  через люк в помещение агрегатной. Вода затопила  помещение по уровень высокого комингса, просочилась через гнилые переборки соседних помещений, в том числе и кладовой БЧ-2. Когда это обнаружилось, воду из притопленного помещения срочно удалили, приняли меры к просушке помещений и агрегатов. Не исключено, что своими силами мы бы справились с последствиями  затопления, но вся проблема была в том, что на следующий день нам предстояло включать материальную часть ракетных  комплексов, агрегаты которых, побывав в морской воде, вполне могли выйти из строя. Отметили, блин, праздничек. Докладываю командиру и флагманскому специалисту о происшествии. Это как раз были месяцы самого разгула «андроповской» компании по наведению порядка на производстве, в силовых структурах и   в вооруженных силах. В этом мероприятии  первейшая роль принадлежала  прокуратуре, в том числе и военной. В нашем  же случае, без всякой натяжки , просматривалась вопиющая халатность, приведшая к снижению боеготовности и, как следствие -  срыву поставленной боевой задачи по охране мирного североморского неба… Через час после доклада на корабле был флагманский ракетчик эскадры капитан 2 ранга Филиппов, флагманский  специалист РО бригады капитан 2 ранга Брусиловский и  прочие…  Когда Веселовский, бывший за командира, спрашивал меня, нельзя ли обойтись без доклада командованию,  я решительно настоял на сообщении  о случившемся ЧП. Именно силы и средства, задействованные по приказу Ф-Ро эскадры, позволили использовать для просушки и профилактики небольших агрегатов цех плавмастерской;  задействовать средства для просушки помещений, используемых на других кораблях. И самое главное,- не откладывая ни на час, приступить к промывке и просушки роторов громадных преобразователей типа АТТ, вес которых составлял более 100 кг. Специфика морской воды такова, что только незамедлительная промывка от нее горячей дистиллированной водой, дает шанс  сохранения агрегатов. В агрегатной была поставлена 200 литровая бочка, в которую постоянно вливали горячую дистиллированную воду. Громадные роторы, с помощью поворотных талей, извлекались из станин и опускались  в бочки с водой. Затем шла просушка  роторов, и повторная промывка. И так,- 3-4 раза, - до полного устранения  признаков соли. Операцию эту возглавил помощник флагманского РО бригады капитан 3 ранга Пеленцов, имевший практику подобных  мероприятий на «Кронштадте» и «Нахимове». Причем, на «Нахимове», пытавшемся   устранить последствия затопления  собственными силами,  и затянувшими  активную промывку;  пришлось резать борт, вынимать агрегаты  и   ремонтировать их в условиях завода…

   Малые агрегаты доставлялись салазками на  плавмастерскую,  где с ними производились примерно те же операции, но уже  в условиях  цеха, специалистами.

   В результате проведенных  работ, уже через 5 дней, командир корабля смог доложить об устранении последствий затопления.  Мне же сделали денежный начет в размере 2-х месячных окладов и объявили о «неполном служебном соответствии». С денежным начетом, явно поспешили, в желании  отчитаться перед прокуратурой, так как явных материальных потерь, не считая ослабления  «зибзической»  боевой готовности, не прослеживалось. Наказан был мой «сожитель» по каюте – командир БЧ-3,- капитан-лейтенант  Соколов. Агрегаты, запитывающие его материальную часть, были поменьше размером, и в большей степени пострадали от затопления. Роторы нескольких преобразователей пришлось заменять на плавмастерской в течение долгого времени, и, естественно, без «вони» на самом высшем уровне не обошлось.  До сих пор без смеха нельзя не вспомнить о том, как ревела установка по осушке агрегатов, внешне представлявшая бомбарду на колесиках. Рев ее был подобен рыку громадного бегемота…. В конечном итоге, когда зачитывали приказ о наказании  за затопление, наказаны были не фактические  виновники- офицеры и старшины БЧ-5, а «пострадавшие»- командиры БЧ-2 и БЧ-3.

  В конце марта корабль принял участие  в оперативном командно-штабном учении «Атлантика-84» под руководством главнокомандующего ВМФ адмирала флота Чернавина.

  Для себя я сделал вывод о том, что все «последние звонки» моей корабельной службы отзвенели,  и пора предпринимать решительные действия  по переходу на берег. Ежедневно я напоминал своим начальникам, об их возможной ответственности, если со мной в море произойдет очередной приступ панкреатита.

   В марте 1984 года  вместо ставшего помощником командира Костенко, был назначен новый командир дивизиона,- капитан-лейтенант Алябьев. Это был толковый, работящий, офицер. К сожалению,  назначая его на эту должность,  командование не совсем грамотно его «сориентировало»  в обстановке. Ему было сказано,- командир БЧ-2, болен, списан с плавсостава, «косит» от службы, так что ты – первый кандидат на его должность. В этой связи, вместо того, чтобы резко прячься в работу по своему заведованию – двум ракетным комплексам и 85% личного состава боевой части, Алябьев  решил дождаться, когда же командира боевой части окончательно «догложат»  флагманские специалисты, чтобы уже на его «костях» начинать служить.   По своей сути, - должность командира дивизиона  в ракетно-артиллерийских боевых частях, не особенно и нужна.  Изначально она предполагала в его лице  – управляющего огнем  носового ракетного комплекса, - с учетом, что толковый  комбат кормового комплекса – станет  вторым управляющим огнем. Всю ответственность за  материальную часть, за боевую подготовку, за людей, несет командир боевой части, а должность комдива, при нормальной, отлаженной организации, рассматривалась как обеспеченный «мягкий старт» на должность командира боевой части или строевого помощника командира.

   12 мая 1984 года  от сердечного приступа скончался     командир корабля капитан 2 ранга Станислав Машков. Эта неожиданная смерть 37-ми летнего офицера потрясла всех. Обязанности командира стал исполнять старший помощник командира капитан 3 ранга Веселовский. Веселовский все время, что нам пришлось служить – с лета 1982 до осени 1984 года постоянно изображал физическое недомогание и переутомление. По натуре, он был работяга, но не  «боец», в общепринятом смысле этого слова.  Исключительно тяжело Веселовский переживал смерть командира. Бывшему штурману, и бывшему командиру боевой части управления  тяжеловато было  служить старшим помощником,  и еще сложнее ему пришлось  «вытягивать» обязанности командира.  Исключительно грамотным решением Веселовского,  было привлечение к исполнению  обязанностей старшего помощника -  командира боевой части управления капитан-лейтенанта Михаила  Поповкина. Поповкин – по образованию,- специалист ЭВТ, «отметившийся»  на «Новороссийске», прошедший на «Исакове»  должности  старшего  инженера  и командира боевой части управления, на удивление, оказался исключительно подходящим кандидатом на  эту  сложную  и ответственную должность.

   Поповкин был очень интересной личностью. Исключительно одаренный от природы, он имел все данные для командирской карьеры. Некоторой помехой могла служить его специальность – инженера ЭВТ, но и это было вполне преодолимо. Блестяще решая задачи  маневрирования корабля  на планшете в Боевом информационном посту, он мог дать «фору» любому вахтенному офицеру. Самостоятельно  освоив теорию и практику управления кораблем, прикладные вопросы морской практики, основы   швартовных операций, обладая хорошим глазомером, он был готов успешно выполнять функции старшего помощника, с перспективой командования кораблем. Но была одна  причина, мешавшая осуществлению этой цели.  В начале 80-х годов страна переживала очередной и уже последний всплеск борьбы с «проклятыми космополитами»…  Поповкин,  по матери, был – евреем, то есть – настоящим евреем. Старший брат Поповкина, рожденный от русской матери, успешно делал карьеру, и в описываемый период был капитаном 1 ранга, служа в одном из управлений Главного Штаба.  Наверняка, Миша   был любящим и заботливым сыном,  но,  в то же время,  не только на духовном, но и на физическом уровне   он жестоко страдал от своего «еврейства». По внешности, по складу ума и способностям,- Поповкин был ярко выраженным евреем.  По воспитанию, характеру,  привычкам и недостаткам – он являл собой прямую противоположность  еврейскому племени.  В 1982-83 годах Миша  сильно пил, бывали даже запои. Мы, находясь рядом с ним, по возможности,  прикрывали и «покрывали» его, ценя его как специалиста и офицера. Преодолев свой  «русский» недуг, Михаил  Поповкин  стал отличным  старшим помощником на корабле 1 –го ранга.

   Пока эти офицеры оставались на корабле, служить на корабле было легко.  Веселовский упорно дожидался утверждения  в должности командира, Поповкин – в должности старшего помощника. Командование взглянуло на ситуацию несколько иначе – несмотря на длительный срок исполнения обязанностей,  Веселовского  назначили командиром БПК 57 «а» проекта, вместо окончательно спившегося командира,- бывшего старпома экипажа «Баку», а Поповкина  направили на командирские классы, с последующим назначением старшим помощником командира БПК «Юмашев».

     Командиром  на «Исаков» был назначен   выпускник академии капитан 2 ранга Борис Санников, а старпомом – капитан-лейтенант Соломенцев, - бывший штурман, слегка отметившейся  на должности  помощника командира  БПК. Борис Санников, - мой однокашник по училищу,- мягкий, интеллигентный  человек, прекрасно «принял» мое особое положение на корабле, а Соломенцеву,- пришедшему  на «Исаков» - «делать» карьеру, были глубоко безразличны  мои медицинские «заморочки». По чести сказать, Соломенцев  предъявлял ко мне вполне законные требования  и претензии, как к командиру боевой части  корабля, находящегося в кампании… Но это как раз и не входило в мои планы, и я начал откровенно «манкировать» служебными обязанностями, что было небезопасно во всех отношениях. Но все это произошло уже осенью 1985 года,  и период этот нужно было преодолеть, что было непросто в моем положении…

Накануне выходов в море на длительный срок, я постоянно конфликтовал с Брусиловским. Согласно существующих положений, после официального «списания»  с плавсостава, я не должен был выходить в море на срок более 3-х суток.    

     В процессе нескольких выходов в море, через дейдвудный сальник в трюм корабля поступала вода. Корабельные механики самостоятельно  с проблемой справиться  не могли и для нас был заказан, так называемый,- «экстренный док». Летом 1984 года, с учетом серьезных проблем с ходовой частью, корабль был поставлен на ремонт   в судоремонтном заводе  в Росте. Завод в это время осваивал новый громадный док, построенный в Швеции, и первоначально предназначавшийся для докования  кораблей, водоизмещением свыше 20.000 тонн, таких как атомный ракетный крейсер «Свердлов» и ему подобные.  Постановка в док чуть было не закончилась трагедией для нашего корабля. Для того, чтобы с максимальным эффектом использовать возможности дока,  в него сразу вводилось несколько кораблей. Так и в нашем случае  вместе с «Исаковым»  в док вводился БПК проекта 1155, и большой морской буксир.  Корабли, удерживаемые тросами-растяжками, заняли назначенные  докмейстерами  места, и док начал медленно всплывать.  В процессе всей доковой операции, личный состав корабля занимал места по расписанию «Боевой тревоги», швартовные партии находились на своих местах и контролировали ситуацию. Процесс осушения дока достиг момента, когда днища кораблей коснулись кильблоков. Неожиданно  раздался громкий треск  в районе кильблоков, на которые «садился» БПК пр. 1155, и практически всплывший док стал раскачиваться с все возрастающей амплитудой… «Исаков» уже севший на свои кильблоки стал раскачиваться  синхронно с доком, тросы, заведенные с корабля на стенки дока,  угрожающе заскрипели. Амплитуда раскачивания дока    увеличивалась за счет воды на его дне, перемещавшейся из стороны в сторону. Можно только догадываться, что  испытывали члены экипажа, находящиеся внутри корпуса корабля, я же, находясь на юте во главе  ютовой швартовной команды, и наблюдая обстановку  во всем доке, невольно приготовился  к  вполне возможной катастрофе.  Стоило лопнуть хотя бы одному из тросов-растяжек, и корабль тут же «посыпался»  на своих кильблоках, с большой вероятностью опрокидывания  на борт при очередном резком наклонении. Что бы стало при этом с другими кораблями и с самим доком?  Интересно, моделировалась ли подобная ситуация при проектировании и строительстве дока?  Вполне возможно, что наши волнения были напрасны, - новый док, построенный на шведских судоверфях, мощные «бочки» и крепкие цепи, которые удерживали док при всплытии и погружении…  Не знаю, было бы нам от этого легче, окажись мы на корабле, завалившимся на борт на днище дока.  Личный  состав, находившийся на палубе и надстройках, неминуемо вылетел бы за борт и оказался бы в доке, где  уровень воды оставался  в пределах 10-12 метров. Это и непременное обрушение оборудования, раскрепленного в боевых постах, жилых и служебных помещениях, многочисленные  короткие замыкания  в системе электропитания,  проливы топлива, с неминуемыми возгораниями… О возможных жертвах среди экипажа лучше и не говорить.  

  К счастью, амплитуда раскачивания становилась все меньше, до полной  остановки. Оказалось, что при сборке  кильблоков под БПК проекта, была допущена ошибка, - профиль днища и  борта не совпал с клетками кильблока…В результате,- днище корабля было деформировано, возникла течь в трюме. Пришлось док  погружать, корабли – выводить, клети переустанавливать и повторять всю доковую операцию  сначала…

  Профессионально прокомментировать описанную мной ситуацию мог бы капитан 2 ранга Тамбов,- мой сослуживец по «Киеву», в описываемое время – «куратор» всех доковых операций завода по линии технического управления флота.  К сожалению, Тамбов уже давно лежит на кладбище Мекензиевых гор…В официальных же сводках эта явная предпосылка к чрезвычайному происшествию не нашла отражения.

  Для «Исакова» на этом  «доковые» проблемы не закончились,- после постановке в док, нам долго не подавали электропитание,- так как автоматика  на пульте электропитания дока упорно показывала «0» - сопротивления изоляции на  нашем корабле. А это было небезопасно в противопожарном отношении.  Решить проблему с дейдвудным сальником оказалось не так просто даже в условиях дока, - только при повторной постановке в док и проведении работ,   течь в  трюм прекратилась. А проблема была серьезная, были случаи, когда уровень воды в трюме приводил к затоплению агрегатной артиллерийского комплекса  АК-725.   Вот когда можно было вполне оценить преимущества  службы на новом корабле по сравнению с такой «гнилью», что представляли уже в те годы первые из кораблей 1134 «а» проекта.

  Из наиболее заметных событий  тех месяцев, что корабль стоял в заводе, можно отметить два. Первое касалась исключительно корабля. Командиром трюмной группы служил лейтенант Крылов,- исключительно способный паренек и грамотный специалист. Если не ошибаюсь, он являлся чуть ли не наследником академика-кораблестроителя Крылова. Практически все серьезные неисправности, возникающие по линии электромеханической боевой части устранялись командиром дивизиона – капитаном 3 ранга Махиным в паре с Крыловым. А неисправности эти следовали бесконечно. Ими постоянно восстанавливался вспомогательный котел, от работы которого напрямую зависела жизнедеятельность  корабля, и пр.  и пр.  Оба офицера виртуозно играли на фортепиано. Обычно, вымывшись в душе после возни со своими механизмами, они надевали чистые белые рубахи и вдвоем садились за инструмент. Их игра в четыре руки привлекала внимание многих офицеров корабля. В период нахождения в заводе, холостяк  Крылов приобрел подержанный «Жигуль», имел пропуск в завод и регулярно подвозил на машине офицеров, спешащих  попасть из Росты в Североморск. Был случай, когда у машины, стоящей на причале, недалеко от корабля, пропали все четыре колеса. И вдруг, мы узнаем, что подчиненные лейтенанта в своем безудержном желании помочь командиру создали   организованную группу по добыче колес в поселке Роста. Крылова признали организатором этой группы,  и было заведено уголовное дело. Дошло ли дело до суда я не помню, только лейтенанта с корабля убрали.

  Вторым  заметным  событием для всего Североморска и Северного флота был  пожар на флотском ракетном арсенале в бухте Окольная. Об этом событии столько писалось, а еще больше говорилось, что повторяться не имеет смысла. Объекты флотского арсенала расположены так, что все наземные его участки отлично просматриваются из города и со стороны залива. Пожар этот принял такие угрожающие масштабы, что не исключались известные проблемы с ядерными боеприпасами, хранящимися в штольнях арсенала. Штаб по борьбе с пожаром и его «возможными последствиями», был срочно создан даже в мурманском обкоме, естественно, постоянно шли доклады в Москву. Для тушения пожара были задействованы десятки пожарных расчетов Мурманска, пожарные катера флота и порта.  Пожар застал у 19-го причала атомную подводную лодку, загружающуюся баллистическими ракетами.  Благодаря  решительности водителя,  боеготовую ракету удалось вывезти из опасной зоны. Для этого, ракетовозу с очередной ракетой пришлось преодолеть полосу огня. С учетом специфики скального грунта, часть ракетного боезапаса хранилась  на открытых площадках, до которых дошел огонь. Картину эту сложно  описать,- ее нужно было видеть. Стартовые пороховые двигатели зенитных и крылатых ракет, срабатывая, делали гигантские прыжки, извергая на лету огненные шлейфы. Отдельные зенитные ракеты, взлетая в воздух,  совершали какие-то замысловатые пируэты и падали в окрестностях арсенала, в том числе и в бухту между стоящими у причалов кораблями… В довершение  этого небывалого фейерверка загорелись стеллажи с пиротехникой, - сигнальными ракетами, дымовыми шашками и пр. В воздух стал подниматься громадный  огненный столб, вершина которого все более напоминала форму гриба, так хорошо нам знакомого по картинкам из учебника по гражданской обороне,- только значительно меньшего размера. Миша Поповкин был в это время  в городе с женой. Жена его, показывая рукой на поднимающееся  зловещее облако, спросила: «Миша, это …то?». На что Миша, не отличавшийся избыточной интеллигентностью, сказал: «Дура, если бы это было «ТО», то от нас с тобой только тень на стена осталась бы…».

  Вот тут уже нервы не выдержали не только у легковозбудимых североморских женщин, но и у отдельных  мужчин, имеющих смутное представление о воинском долге… Во дворах многоэтажных домов  шла суета, - в подъезжающие машины женщины  тащили упирающихся  зареванных детей, какой-то случайно попавшийся под руки скарб… Через несколько минут эти машины, в основном ведомые мужчинами в форменной одежде, вливались в поток, устремляющийся по дороге на Мурманск…Учитывая, что часы показывали 16-40, и день был субботний, дома были офицеры береговых частей, штабов, управлений. Вот они то и составили  основной  костяк «беженцев».  Подавляющее большинство корабельных офицеров, матерясь  на окружавших их паникеров, бросилось в сторону причалов. На всех кораблях, стоящих в Североморске была сыграна боевая тревога. «Исаков» стоял у заводской стенки в Росте и то, поступил приказ приготовиться к возможной буксировке. Наблюдалась какая-то возня заводских буксиров. 

   Когда пожар  в арсенале стал стихать,  и опасность катастрофы миновала, из штаба флота и из управления коменданта были посланы  своеобразные «заградотряды», фиксирующие  «беглецов», возвращающихся  в Североморск. Говорят, что в результате последующей «работы» особого отдела флота многие  из офицеров штаба и политуправления лишились своих должностей.

 

                       

 

 

  В  один из дней, ко мне с неожиданным «предложением» подошел мой бывший комдив - капитан-лейтенант Костенко.  Не знаю всей его родословной, но  то,  что в его поступках и характере явно прослеживалась  «прожидь»- это очевидно. Совсем еще недавно, только приступив  к обязанностям  помощника командира, он повел себя как кусачая, мелкая собачонка,  случайно обредшая  влиятельного хозяина.  Он стал, изображая  начальника, не то что бы  покусывать, а прихватывать  зубами за штанины, командиров боевых частей,- в том числе и меня  - своего недавнего начальника. Согласно  корабельного устава, строевой помощник  приравнивается  по своим полномочиям и правам к командирам боевых частей, и является прямым начальником только для боцманов, писарей, и полномочен лишь быть своеобразным передаточным звеном между командиром, старшим помощником по отношению  к  командирам боевых частей и служб.  Сам, будучи, пьяницей - «тихушником,  Валера, вдруг, стал наведываться в каюты командира боевой части управления – Поповкина,  его старшего инженера – Метелкина, командира дивизиона БЧ-5 – Махина,- контролируя их «нравственность». Естественно, нарываясь на   грубость, он стал искать поддержки в своих «исканиях»  у командира корабля.  Был случай, когда увидав у меня на погонах  неуставные,- стальные звездочки, он, - это чудо бледнолицее,  – «сделал мне замечание… Естественно, я был вынужден ему напомнить, о его фактическом, а не мнимом  месте  в корабельной организации.  Станислав Машков, по натуре мягкий, неконфликтный человек, хорошо зная, что за спиной Костенко стоит командир эскадры, собрал командиров боевых частей, и с отеческой улыбкой на устах, «порекомендовал»  исполнять требования помощника, приняв к сведению, что он – помощник – является исполнителем  его, командирской, воли…

  И, вот, после такого своеобразного «командирского» становления, перепортив отношения  с большинством старших офицеров корабля, Валера, вдруг решил оказать мне некого рода «покровительство». Он завел разговор, о том, что по имеемым у него данным, у меня выходит срок на присвоение очередного звания, и что, с учетом моей должностной категории, имеет смысл  послать «представление», и что заместитель командира корабля, капитан 3 ранга Боря Ситкин,  не возражает против  этого. При этом, подразумевалось, что ВРИО командира – Веселовский тоже меня поддержит.

  Честно сказать, активно стремясь уйти с корабля, я заведомо считал нелогичным поднимать вопрос о получении очередного звания, но коль Костенко «вышел» с такой инициативой, я посчитал возможным использовать этот шанс. Как и следовало ожидать,  Валера действовал совсем небескорыстно. Той  же осенью у него выходил срок получения звания  капитана 3 ранга. «Перехаживая»   год в звании  капитан-лейтенанта,   из-за чрезвычайного происшествия, связанного  с гибелью матроса и отравления 2-х старшин,    Костенко   заранее пытался «подстраховаться»…  Действовал он исключительно логично и дальновидно,- вот де,  у Никольскому, и взыскания не снятые   имеются, и за штат не сегодня, так завтра выедут, а  мы   - то есть – командование(?) корабля,   с учетом  его болезни   и прежних заслуг  делаем все, чтобы он получил очередное звание…  Вот и я надеюсь на подобную  «чуткость» и взаимопонимание….

  Кстати сказать, осенью,  – и чуткость проявили, и не забыли о  «крышевании» Валеры  командиром эскадры… Звание присвоили, и на учебу посылать собирались, но из-за регулярных пьянок, и жалоб жены, потерявшей терпении, уже через полгода, пришлось «освободить» от занимаемой должности, и держать «за штатом» в распоряжении командира бригады… 

  Что же касается меня, то в считанные дни, представление на присвоение  звания капитана 2 ранга было написано мной, перепечатано секретчиком корабля,  и подписано командиром бригады капитаном 1 ранга Стефановым.    Как это случается с подобными документами,  офицер по кадрам – капитан 2 ранга Никольников   нашел в оформлении представления какие-то несоответствия установленным требованиям и вернул документ на корабль. Более того,  секретчик эскадры,   просматривая  мою «послужную» карточку, обнаружил в ней два неснятых взыскания. И не просто взыскания, а «…предупреждения о неполном служебном соответствии».   Конечно, это форменное безобразие,  наказывать старшего офицера наивысшей формой взыскания,  не предупреждая  об этом, и соответственно – не имея его  росписи об ознакомлении   с приказом о наказании.  Одно взыскание было объявлено властью командира бригады – «…за отсутствие на корабле и не обеспечение хода юстировки»; второе – «…за халатное исполнение служебных обязанностей….приведших(?)  к затопление агрегатной, и как следствие – снижение уровня боевой готовности корабля».  Под вторым взысканием стояла подпись командира эскадры. Если взглянуть на ситуацию официально, то первое взыскание можно было бы «снять» хоть сегодня - срок его наложения  «зашкаливал» за год, второе же «несоответствие» было наложено в марте текущего года, и по общепринятым нормам, ранее 23 февраля 1985 года и речи о его снятии не стоило и вести…

  Стоило бы задать вполне логичный вопрос, о каком вообще присвоении очередного звания можно было вести  речь при двух таких серьезных взысканиях? Казалось бы, добиться цели  не было никаких шансов. Объективно оценивая ситуацию, я понимал, что повторного шанса, с уходом с корабля,  мне никто не даст. Но вот тут уже у меня появился «спортивный» азарт. Снятие взыскания, наложенного  командиром бригады, удалось оформить задним числом, в приложении к приказу о праздновании Дня Флота. Оформив с учетом  всех требований представление,  я нашел возможность повторно подписать документ у командира бригады, объяснив ситуацию, без уточнения отдельных деталей.  Теперь предстояло «преодолеть» самый  тяжелый, при  усложнившейся ситуации, – эскадренный рубеж.  У меня, по-прежнему, оставался  единственный и последний аргумент,- на своей должности я не задержусь, по состоянию здоровья,  а снимать меня, вроде бы и незачто…                                                                                   

   Здесь, самое время уточнить, что всю эту авантюрную операцию я затеял с учетом нахождения в отпуске флагманского ракетчика бригады – капитана 2 ранга Брусиловского, с чьей «подачи»  мне и были даны эти взыскания,- после которых, можно было ожидать только снятия с должности. Я прекрасно знал, что  Брусиловский быстрее свои погоны  сожрет, чем согласился  с присвоением мне равного  с ним звания – капитана 2 ранга. Но пока, до возвращения Брусиловского из отпуска оставались две недели. Это и был тот крайний срок, до окончания  которого «представление» нужно  было  отправить  в Москву.  Начальник секретной канцелярии эскадры, получив представление, подписанное командиром корабля и комбригом,  следуя установленной схеме, с учетом моей должности,- командира боевой части 2, прежде чем нести предписание  на подпись  командиру эскадры, должен был «согласовать»  его у флагманского специалиста эскадры- капитана 2 ранга Филиппова. Филиппов, по сути умный и деловой специалист, сам уже второй год «перехаживал»  в звании капитана 2 ранга, и в чем-то даже сочувствовал мне, но зная  сквалыжный  характер своего «коллеги»- Брусиловского,  и его  «любовь» ко мне, всячески пытался  отложить «продвижение» документа до его возвращения из отпуска. Узнав об этом, и пытаясь воздействовать на Филиппова, я обратился за помощью к офицерам штаба эскадры - флагманскому «разведчику»- капитану 2 ранга Игорю Сивенко,  и офицеру оперативного отдела – капитану 2 ранга Володе Яковлеву. Сивенко – мой друг детства и однокашник по училищу; с Яковлевым я прослужил на «Киеве» пять лет. После из совместного «прессинга»,  Филиппов, махнув рукой,  санкционировал  прохождение  представления на подпись командиру эскадры.  30 августа представление на присвоение мне очередного звания уходит в Москву, а 2 сентября из отпуска возвращается Брусиловский.

  У Брусиловского и без меня забот хватало, - не исключено, что он узнал о том, что  мне присвоено очередное звание, уже увидев меня с погонами капитана 2 ранга.  В конце сентября офицер по кадрам – Никольников поздравил меня с присвоением звания. К этому моменту я был выведен «за штат», на мое место был назначен капитан 3 ранга Брюханов,- бывший командир дивизиона с «Исаченкова».  Я находился в командировке в поселке Кица, расположенного на 23 километре Ленинградской трассы.  Там я  руководил группой из 60 матросов, направленных для работ по приведению в порядок ограждений складов  хранения минно-торпедного боезапаса. В это время корабль более месяца стоял у причала,  и на нем производилась замена трубок в котлах. Те, кто служил на  кораблях этого проекта,  знает насколько это проблемная операция: старые трубки «вырубаются», новые, доставленные на причал с завода  - ставятся. Если этот процесс затягивается, то корабль практически «выпадает» из числа боеготовых кораблей,- он не несет положенных дежурств, не способен выйти в море и пр. На одном из ракетных комплексов была неисправность, которую можно было устранить только силами завода. Заявки на ремонт были сделаны давно, но процесс этот затянулся на несколько месяцев, и на всех подведениях итогов эта проблема «озвучивалась». Ни служивший комдивом целый год Алябьев, ни Брюханов, имевший 15 –ти летний опыт эксплуатации  комплекса, не могли «переломить» ситуацию.  Находясь «за штатом», я даже денежное довольствие получал не на корабле, а в РКО  флота,- то есть, к кораблю не имел, по сути, никакого отношения.

  Узнав о том, что пришел приказ о присвоении мне звания, действуя по традиции, я решил  «обозначить» это событие скромным застольем.  В очередную субботу я пригласил  к себе командиров боевых частей и дивизионов, с кем я больше общался за время службы. «Со стороны» был приглашен только Володя Шиян, находившийся в это время в Североморске и руководивший практикой курсантов школы старшин-техников Черноморского флота. Володя в это время жил у меня, и наблюдал за событиями предыдущих  двух-трех недель. 

  В назначенное время мои бывшие коллеги собрались за скромным, холостяцким столом, самым выдающимся блюдом были отбивные из говядины. Несколько запаздывал Володя Попавкин, исполнявший обязанности старшего помощника,  и  отправившийся на расширенный военный совет флота   за  вечно «прихварывающего» Веселовского.   Володя Шиян, в своем капитан-лейтенантском звании,   почувствовал себя несколько неловко в коллективе, собравшимся по столь специфическому поводу, и,  сославшись на «неотложные» дела, покинул нас. Когда пришел Поповкин, все уже были в приличном подпитии, и могли вполне «объективно воспринимать любую информацию. Но та информация, с которой пришел Володя, была способна отрезвить любого… Не исключено, что Миша Поповкин,  откровенно гордившейся своими «командирскими» полномочиями, мог что-то и   «усугубить». Но смысл был в том, что в одном из докладов, заслушанных на Военном совете,  шла речь об аварийности   и о состоянии материальной  части. При перечислении этих проблем прозвучало и то, что на БПК «Исаков» в течение длительного срока не устранена неисправность на одном из ракетных комплексов. Казалось бы рядовая информация о заурядной неисправности,  и прозвучала она в перечне многих более серьезных проблем.  При обсуждении  обстановки с аварийностью, вдруг, как джин из замшелой бутылки, вылетел, точнее попросил слова флагманский РО 170 бригады, капитан 2 ранга Брусиловский. Суть его выступления сводилась к тому, что вместо того, чтобы  за неисправную материальную часть,  месяцами не вводящуюся в строй, снимать с должностей  нерадивых начальников, им присваивают очередные высокие звания. И в качестве иллюстрации прозвучала моя фамилия. Адмирал Чернавин, под руководством которого проходил военный совет, был умный, рассудительный человек, мыслящий конкретными категориями. Естественно, был задан вопрос, - «…как вы,- флагманский специалист,  допустили   такое   состояние материальной  части  на кораблях,  и, при этом, не препятствовали  присвоению очередных званий нерадивым офицерам, непосредственно виновных в этом? А если уже такое явление имело место, почему не отозвали представление на присвоение звания?  Следует разобраться, прежде всего, с вашей деятельностью…».  Этот диалог, вполне соответствовал  безобидной детской перебранке,- «…сам – дурак!». Брусиловский, с его ярко выраженной жидовской внешностью, и без того, вызывал любопытные взгляды окружающих, а в подобной, ситуации вызвал невольные улыбки зала.

  Поповкина можно было понять, - исполняя обязанности старпома, представляя командира на военном совете, он невольно принял на себя ответственность  за состояние материальной части корабля. А Брусиловский, вроде как, «радел» за введение в строй этой матчасти…  Но, прежде чем «высовываться» на столь высоком уровне, ты разберись с фактическим положением, воздействуй на конкретных  ответственных лиц, а уж потом «выплескивай» свои эмоции.  На «Исакове» есть назначенный приказом командир боевой части, у него есть в подчинении командир дивизиона, командир группы, имеющий   неисправную  матчасть… Брюханов, принявший у  меня дела, перехаживал  в звании два года,  больше был озабочен не ремонтом  неисправной системы управления, а «раскручиванием» меня по недостачам  в принятом хозяйстве, и выжидал окончания шестимесячного срока для возможности  получения долгожданного очередного звания.   Мне пришлось купить 2 фотоаппарата «Зенит», выплатить компенсацию за недостачи  с ЗИПом  1-го комплекта и пр. Дорогую электрическую пишущую машинку, лично мной принесенную на корабль, он уже успел снести на берег,  домой. Но, уже полностью рассчитавшись с кораблем и своим преемником по должности, я не считал себя  чем-то обязанным…  Брюханов, же, при каждом удобном случае,   вопил, что получил от меня «…в  наследство» неисправную материальную часть и «невоспитанных»(?) подчиненных».   Уж получил – так «…крутись!».

     Последним эпизодом, имевшим непосредственное отношение  к моей службе на «Исакове» следует считать живописную сцену, разыгравшуюся  на причале,  где-то через  неделю после описываемых  событий. Прибыв из Кицы, для решения каких-то проблем, связанных с обеспечением  находящихся  там моряков, я был подозван командиром бригады капитаном 1 ранга Стефановым.  Стефанов, обходя  субботним утром причалы, вызывал к себе командиров кораблей, делая им замечания по внешнему виду бортов и надстроек. В этот момент  рядом с ним находился капитан 3 ранга Сергеев,- командир «Исаченкова» и капитан 3 ранга Цюра – командир БПК «Юмашева». Оба командира были мои ровесники по выпуску из училища, в отличие от меня, уже командовали кораблями 1 ранга, были замотаны до предела бесконечными проблемами, и,  тем не менее, оставались капитанами 3 ранга… Стефанов, отличавшейся невозмутимым характером и склонный к флотскому юмору, не изменил своим принципам и на этот раз. Выслушал мое приветствие, спросил: «Никольский, когда материальную часть починишь?».  – Работаем, товарищ капитан 1 ранга…».  «Ну-ну, - работай». Тут же, обращаясь к командирам,- вот видите, - Никольский – капитан 2 ранга, а когда я  когда вы это звание получите?... Служить надо!». Ни слова о «конфузе» Брусиловского на военном совете, естественно, сказано не было.

  Еще одним подтверждением моих служебных «заслуг» была сцена  на КП  170 бригады во время моего дежурства по бригаде. Флагманский РЭБ бригады был капитан 3 ранга Селезнев, отличался явными странностями в поведении,  был отстранен от должности контр-адмиралом Скворцовым, во время  несения «Киевом» боевой службы в 1981 году, и возвращен  на должность новым комбригом капитаном 1 ранга Стефановым.  Закончив академию в 1980 году, и перехаживая в звании более 2-х лет, Селезнев не переставал  изображать из себя клоуна. При моем появлении на КП, Селезнев, изображая восторг при моем появлении на КП, завопил: «Присвойте мне, как Никольскому звание капитана 2 ранга, и…отправьте в тайгу,- в Кицу!». Чтобы разрядить неловкое молчание окружающих,- я ответил, обращаясь к Селезневу: «Такую честь нужно заслужить напряженной службой».

  Нам приходилось слышать немало легендарных историй, о назначении на высокие должности, о присвоении званий разным, «сынкам», «племянникам», «зятькам». Должно быть,  на то были свои «веские» причины. Моя же «история» вполне достойна стать хрестоматийной в истории  170 бригады и 7-й Оперативной эскадры КСФ.

  В 1994 году, прибыв в Североморск  на практику с курсантами 1-го курса училища тыла, я встретил на причале бывшего моего сослуживца по «Киеву» Чумаченко  с погонами капитана 1 ранга.  Флотские условия приучили ничему и никогда не удивляться, но иногда, все-таки приходится. Чумаков, закончив в свое время Таганрогский Политех, служил в Радиотехнической службе, «трансформировавшейся» со временем в Боевую часть управления. Своей природной внешностью, и крайней неопрятностью в одежде, Чумаков, прочно завоевал кличку «чумичка», которая сопровождала его все годы службы на «Киеве». Подолгу служа на должностях по специальности, даже речи не было об учебе в академии… Когда корабль встал  в ремонт, из которого уже не было возможности выйти, пережив «исход»  с корабля всех толковых офицеров, Чумаков становится командиром боевой части управления и получает звание – капитан 2 ранга. Дорожа высоким денежным содержанием и  «полярной» надбавкой, редко кто в таком звании, с приличных должностей,  решался поступать в академию на очное отделение. Чумаков, грамотно сориентировавшись в обстановке, - решился. Естественно, оформляя Чумакову  документы,  при поступлении  в академию, расписали его заслуги и перспективы, надеясь более с ним не свидеться. Но для того, чтобы грамотно воспользоваться ситуацией, и подыскать себе место в военном институте, либо в училище,- нужно еще и  здравый ум иметь. А вот с этим,- у Чумакова всегда были проблемы. Он решает вернуться на флот,  подобно его бывшему  коллеге – Селезневу. Только с той разницей, что Селезнев поступал в академию капитан-лейтенантом и по окончании курса обучения довольствовался должностью капитана 3 ранга. Селезнев, естественно, претендовал на должность капитана 1 ранга. И самое интересное, что такая должность «по специальности», нашлась в штабе Кольской флотилии. При окончании академии, в соответствии с «запросом» из штаба, Чумакова аттестовали на  соответствующую должность,   и присвоили очередное звание – капитан 1 ранга. Когда же новоиспеченный «каперанг» прибыл представиться начальнику штаба флотилии, контр- адмирал Веригин, знавший  Чумакова по прежней службе, пришел в ужас от перспективы   службы с таким начальником  отдела…  Как дальше развивались их отношения  сказать сложно, но, надо полагать,  скучать им не пришлось.

   Кстати, получив через год звание капитана 2 ранга, Брюханов будет предупрежден «…о неполном служебном соответствии» и снижен в звании до капитана 3 ранга за мордобой…  Один из матросов, получивших от него крепкую зуботычину, пожалуется на него в политотдел и командование вынуждено будет принять  соответствующие проступку меры… Редкий случай, когда старшего офицера  наказывают по подобное явление.  И еще более редкий случай, когда, после такого скандального явления,  офицера не только не снимают с должности, но и, по прошествии года – восстанавливают в звании…  Андрей Доценко, успевший год послужить  под командованием Брюханова, и сам неоднократно замеченный в рукоприкладстве, говорил мне при встрече,  что у офицеров боевой части неоднократно был повод пожалеть о том, что я ушел с корабля. Я никогда не скрывал, что приложил максимум усилий, чтобы уйти с корабля. К сожалению, приходится признать, что последние  месяцы службы, получив официальное право на переход на берег, я не наглел, но  последний период  откровенно стал, что называется «косить» от службы. К тому времени я имел возможность многократно убедиться, что,  только убедив начальников в своей абсолютной непригодности для службы, можно было сравнительно безболезненно «покинуть» корабль… Что я успешно и проделывал в течение длительного времени…

    Летом 1985 года,  с учетом обстановки и моих пожеланий, я был направлен руководителем   команды матросов и старшин последнего года службы  на уборку урожая в совхозе «Североморец». Эти полтора месяца можно было рассматривать как полноценный отпуск. Мне в помощь был выделен старший мичман Раков. Это был образцовый старшина, с большим опытом работы, с сильным характером.  Неоднократно побывав в этом совхозе, и зная специфику  «помощи» моряков  в уборке урожая, он, практически, устранил меня от руководства личным составом, оставив мне исключительно «представительские» функции. Раков так своеобразно построил взаимоотношения с руководством совхоза, что складывалась обстановка, что не мы им обязаны,- а они нам. Нам были предоставлены самые лучшие помещения в новом общежитии, было организовано, по сути, санаторное питание. Любая переработка, или внеурочная работа, рассматривалась как повод к очередной льготе, либо «подачке». Совхозное руководство, правильно оценило обстановку, рассматривая молодецкого вида старшин как потенциальных женихов для местных девчат, и всячески благоволила нам. Наши старшины и матросы, дорожа правом посещать совхозный клуб и различные вечерние мероприятия, работали не за страх, а  за совесть. Многие из них, настолько «подружились» с  местными девушками , что демобилизовавшись осенью,  «прописались  навечно» в привычной им сельской местности.

   Вернувшись из командировки в совхоз, я надеялся на повторный «заезд» с очередной группой, но оказалось, что очередное выделение планировалось из соседней бригады…

  «Исаков» продолжал стоять в Росте, в ремонте. Осенью 1984 года, выполняя директиву Главкома ВМФ, требовалось направить большие группы матросов в береговые части и арсеналы, для проведения работ, связанных с обеспечением пожаровзрывобезопасности хранилищ, «обваловки» территорий с открытыми площадками для хранения  минно-торпедного и артиллерийского боезапаса. С группой  в 60 человек  я был направлен  в поселок Кица,  расположенный  в стороне от  23 километра  Ленинградского шоссе. Командировка моя затянулась  на много  месяцев, чему я был несказанно рад, так как уже ожидал приказ о переводе меня  в Нижегородское училище тыла. Осенью 1985 года мне в «помощь» был направлен Валера Бабич, снятый с должности помощника командира ТАКр «Киев» и находящийся «за штатом» в распоряжении командира бригады. С Бабичем мы применили  «вахтовый» метод руководства  личным составом, получив возможность периодически отлучаться  в Североморск. Осенью мы организовали «комплексную» бригаду по сбору ягод и грибов, изобиловавших в тех краях. Несколько раз выезжали на рыбалку с местными мичманами. Под новый, 1986 год, я полуофициально  выехал в Севастополь, и вернувшись узнал, что мичман, выделенный мне в подчинение, находится в реанимации, в мурманском госпитале. Провожая друзей-мичманов, навестивших его в таежной «ссылке», он получил удар по голове зеркальцем проезжающей мимо, по трассе,  машины. Мичман этот так и не вышел из коматозного состояния, и я, как старший на объекте, ожидал  возможных репрессий командования. Но все обошлось.  

 

  Ожидая  приказа о своем переводе в Нижний Новгород, я познакомился с председателем флотского трибунала, - подполковником юстиции. Познакомил нас мой однокашник по училищу – Николай Колосовский. В этот период я  периодически дежурил по штабу бригады  и  занимался в основном, по своему плану,- готовя методические пособия для преподавания военной истории.  Наш «юрист», общаясь, с Колосовскими, приглашал меня на различные мероприятия,- как то - съездить в сауну в местный дисциплинарный батальон, или – за грибами на заброшенный, но охраняемый аэродром. Подполковник этот был старше меня лет на 8-10, у него была в Самаре жена и взрослая дочь. Сам он «происходил» из авиационных техников, закончив в свое время среднее авиационно-техническое училище в Куйбышеве.  Долго «ходил» старшим лейтенантом, с большим трудом перешел на комсомольскую работу, и с еще большим трудом добился направления на учебу  в академию им. Ленина. И, как часто бывало  с подобными «выдвиженцами»,  не добрав нескольких баллов для поступления на факультет партийно-политической работы,- согласился обучаться на юридическом факультете. Типичный пример порочной «совковой» практики,- не хватило ума стать «политруком»- становись юристом…    Пройдя  типовые ступени военно-юридической службы, подполковник прибыл в Североморск на должность начальника трибунала   Северного флота.

   Мне, на удивление везло на друзей-юристов. Пару лет до этого я долго общался с заместителем прокурора флота, прибывшим на эту должность с Горького, где он занимал должность прокурора армии.  В один из субботних вечеров июля 1985 года               он пригласил меня  пообедать в ресторане «Океан». Я не ошибся, написав – «пообедать», так как пришли мы в ресторан в 17 часов. В зале было многолюдно и нас посадили в двум миловидным дамам бальзаковского возраста. Североморск маленький город, многие жители в нем знакомы, поэтому меня не удивило то, что внешность одной из женщин мне показалась знакомой.  Посидел, крепко выпили, хорошо закусили и где-то в 21 час собрались уходить. Минут за пятнадцать до выхода из ресторана, мой товарищ сообщает,- что пригласил обеих дам к себе на  «кофе». Мне спешить было некуда,- кофе, так – кофе, почему бы и нет? Подполковник,   в соответствии с занимаемой должностью, имел служебную квартиру в 10-ти этажном доме , на улице, идущей от ресторана «Чайка» к повороту на мурманскую трассу.  Хлебосольный хозяин, он всегда был рад гостям. В Североморске было на удивление тепло, и,  входя в зал ресторана, мы отставили свои тужурки на вешалке. Теперь, выходя, мы  стали надевать тужурки и фуражки. Вдруг, одна из  дам, засуетилась, и,  на ходу попрощавшись,  куда-то исчезла. Подполковник, удивился, и по простоте душевной, заметил: «Вот странно, туалет рядом, а она куда-то рванула?». Вторая дама, нисколько не смутившись, сказала,- «дойдем до ближайшего телефона,- я ей позвоню». Ближайший телефон оказался только рядом с рестораном «Чайка». Разговаривая по телефону, «наши» дамы  о чем-то спорили. Затем, не вешая трубки,  дама, стоявшая в телефонной будке, спросила меня: «Вы служите на «Киеве»?     Теперь встало все ясно,- увидев у меня на тужурке  золотистые «крылышки» с якорем, «беглянка» признала во мне  офицера «Киева», и,  опасаясь разоблачения, бросилась наутек.    «Грамотно» оценив ситуацию, я успокоил  дам, сообщив, что не служу на «Киеве» уже пять лет, хотя с момента моего ухода с корабля не прошло и трех лет. Ну, разве это принципиально? – Три, пять… «Настороженность» наших «дам» не удалось снять даже слоновьими дозами спиртного, и поэтому, матерясь про себя,  мы с «юристом», далеко за полночь,   проводили их… до спуска с косогора, ведущего к домам на улице Саши Ковалева. Уже тогда у меня  укрепилось подозрение, что одна их наших новоявленных подруг – жена офицера или мичмана с «Киева». С заметным облегчением мы разошлись по домам. Я был уверен, что продолжение «романа» не последует. Но не тут-то  было. В субботу мой друг заявляет, что мы приглашены в гости к одной из наших давешних подруг. Мои контраргументы не подействовали, и часов в 15 дня, мы как два напыщенных индюка - в форме, с  тортом и цветами отправились …блин… в гости. По хорошему, убедившись в том, что путь наш лежал во второй подъезд дома №5 на улице Саши Ковалева, не следовало любыми средствами прервать наш  «визит». Но не тут-то было. В конечном итоге, мы условились, что я доведу его до двери, поздороваюсь с хозяйкой и оставлю их  пить чай с тортом… Как сейчас  помню 4-й этаж – квартира №31. На наш звонок дверь открывает  мой сослуживец по «Киеву» - майор Бакшеев,  за его спиной стоит подруга «Юриста»  и подает нам   какие-то предупреждающие знаки. И без этих знаков все было ясно,- «…неожиданно появился муж,- срочно уходите».   Открыв дверь, Бакшеев уставился на меня своей свирепой татарской рожей, я же, глупо улыбаясь, поздоровался с ним и спросил, в какой квартире живет Андрей Самарин.  Ни чего не подозревающий Бакшеев, отвечает – «в 42-й – в соседнем подъезде…». Мы радостно попрощались и кубарем скатились с четвертого этажа. Уже потом, отдышавшись, мы вспомнили, что этажом ниже, у открытой двери стояла  вторая «дама»,- жена нашего мичмана Брагиша…

  То что бабы – редкостные дуры, это можно сразу было предположить,- нашли кого и когда приглашать в гости.  Но мы-то, чувствуя подвох, куда проперлись. 

  Что в кабаке «потеряла» жена Бакшеева, я не знаю, а «Брагишиха»,- была еще «та»-«девушка». В своей «коммуналкуе» она устроила настоящий притон. К ней «на огонек», и в более поздние годы  часто заглядывали Пыков, Скворцов и пр. У «хлебосольной» хозяйки всегда стояло несколько бутылей  с морошкой, рябиной, «золотым» корнем настоянных   на спирту. У ней у одной в подъезде был установлен телефон, и мы невольно обращались к ней с просьбой позвонить по неотложным делам.

  Последним из близких к нам «киевлян», этот дом покинул Миша Денисов, проживший в нем чуть ли не до середины 90-х годов, и получивший квартиру в Саратове…

  В свой последний приезд с курсантами в Североморск в 1994 году, я  узнал, что Бакшеева уже нет в живых;  Брагиш после сильнейшего инсульта, последовавшего за бесконечными пьянками, обитает где-то в Севастополе. Последний раз я его видел на продовольственном складе, где он работал истопником.

 

  

           ГОДЫ  ПРЕПОДАВАНИЯ  В  НИЖЕГОРОДСКОМ  УЧИЛИЩЕ  ТЫЛА.

 

 

    Весной 1983 года впервые  встал вопрос  о  моем переводе  в Горьковское Высшее военное училище тыла.  К этому сроку  все безуспешное и безнадежнее делались мои попытки добиться перевода в Киевское Высшее военно-морское политическое училище. А как хорошо все начиналось.  Весной  1981 года на «Киеве» проходили практику курсанты КВВМПУ под руководством старшего преподавателя кафедры  БСФ капитана 1 ранга Владимира  Николаевича Жураковского. С ним я вошел в «плотный» контакт, найдя  общий язык по проблемам развития современной литературы, поэзии и, естественно, - методологии подготовки офицеров-политработников для Военно-морского флота. Жураковскому  исполнилось 55 лет. Учитывая немаловажный факт, - планирующееся на следующий 1982 год увольнение,  Жураковский, посчитал вполне целесообразным ходатайствовать о моем назначении преподавателем  на его кафедру. Для начала, он отвез в Киев «запрос», подписанный командиром «Киева», и зарегистрированный в кадровом органе эскадры. Летом 1981 года,  опять-таки, по согласованию с Жураковским,  я прибыл в Киев, и представился  начальнику училища. Молодой здоровенный капитан 3 ранга, со знаком авианесущего крейсера на груди, я произвел должное впечатление на адмирала-политработника, знающего цену  показушным эффектам. Тут же в его кабинете был подписан официальный запрос в отдел кадров Северного флота о пересылке в Киев моего личного дела, с перспективой назначения меня преподавателем  кафедры. Единственно, чем остался  недоволен адмирал,  так это моим нежеланием согласиться на должность начальника строевого отдела училища. 

   Зная специфику этой должности по годам своего обучения в училище, я не считал себя готовым к качественному исполнению этих  непростых обязанностей. Обычно на эту должность назначался опытный офицер, прошедший служебную ступень офицера штаба бригады, либо прослуживший в училище офицером  по «режиму». Ни того, ни другого опыта я на тот период не имел, а главное не имел склонности и желания к подобной деятельности.

  Пробыв два  дня у Жураковского дома, я познакомился с семьей этого  заслуженного командира-подводника, известного поэта-североморца и душевного человека.  Вместе с Жураковским мы прошли  в район новостроек на набережной Оболони, он показал готовящейся к сдаче дом, в котором мне по нашей общей  «задумке» предстояло в самом скором времени жить. Мы выпили по 250 граммов хорошего армянского бренди и искупались в Днепре.  Результат моей поездки в Киев  не мог быть омрачен, таким пустяшным эпизодом, как  звонок из Севастополя, с сообщением, что я срочно вызывался  на корабль. По всем признакам, мне оставалось  только ждать приказа о назначении в училище. Некоторые сомнения возникали  о возможной реакции кадровиков на некоторые шероховатости  в моей биографии, - как-то- имевшийся развод с первой женой…   Но эта «проблемка»  была «озвучена»  лишь тогда, когда на должность, освободившуюся  на кафедре,  был назначен…капитан-лейтенант  Сергей Милютин…

Назначение в Киев капитан-лейтенанта Милютина  поставило жирную точку  с запятой в   этом процессе.  Приемный сын уважаемого на флоте и в Севастополе, отставного капитана 1 ранга Милютина, бывшего начальника политотдела ЧВВМУ,  Сережа  Милютин, учился со мной в одной школе, годом младше. Еще во время обучения в училище неоднократно «отмечался» на пьянках и прочих нарушениях дисциплины. В описываемый  период, служа на должности командира группы на БПК  «Керчь» и продолжая пьянствовать, Милютин  лишил себя какой-либо перспективы службы  на кораблях 30-й Дивизии противолодочных кораблей.  К 1982 году Сережа уже  «перехаживал» в звании более двух лет и его заботливый «папенька», хорошо представляя обстановку, обратился к своему бывшему сослуживцу, - начальнику училища в Киеве, Герою Советского Союза, контр-адмиралу                       с просьбой «трудоустроить» своего «сынишку». В результате, полетела в трын-тарары моя полуторагодичная деятельность по внедрению на кафедру Боевых средств КВВМПУ. Как можно было и предположить, Милютин  успел  принять дела на кафедре,  вселиться  в новую квартиру и…на фоне  затянувшегося  «праздника», дважды  попасть в вытрезвитель… Да, не в комендатуру, а именно – в вытрезвитель. Можно себе представить степень опьянения или озверения, офицера, которого в центре Киева  дважды «подбирал»  неоднократно описанный советскими бытописателями «луноход»  с нарядом милиции. Уже в 1983 году я  встретил Сережу в Севастополе, после его позорного изгнания с флота. Кстати, он не особенно переживал случившиеся,  и как ребенок радовался полученной в Киеве квартире.  Я не стал ему  объяснять той цепи «случайностей», в результате которой  он живет теперь в квартире, предназначавшейся мне, и пожелал ему всех благ. Кстати, с тех пор я его не разу не видел, а быть может, встречая, просто, не узнавал?

   Опасное это дело, брать на воспитание детей, не зная их родословной…

   По последней информации из Киева,  в перспективе мне могла быть предложена должность начальника лаборатории кафедры… Дальнейшая разработка «киевского» варианта представлялась бесперспективной еще и потому, что Владимир Николаевич Жураковский  был уже на пенсии, и не мог оказать серьезного  влияния на «процесс». Ко всему прочему, я все больше приходил к выводу, что не долго смогу терпеть выкрутасы и истерики  своей истеричной женушки, и что окончательный разрыв с ней – только вопрос времени. А предстать перед командованием блатного-переблатного киевского училища  с двумя разводами и двумя оставленными семьями…   Попытаться  же скрыть отдельные факты моей «пестрой» семейной жизни от кадровиков, тоже было не безопасно.                                           Обычная  житейская логика,  усугубленная  флотской практикой подсказывала,- на «киевском варианте следует ставить жирный крест…

   Вариант   перевода   в Горький я начал «разрабатывать» еще  с лета 1982 года. Определяющим  элементом  в выборе Горького   среди прочих городов центральной России, было, не столько  наличие объектов, связанных с флотом, сколько то, что этот  город был  родиной моей матушки, здесь произошло знакомство и последующая женитьба моих родителей. Сюда, чуть ли не ежегодно ездили в отпуска мои родители и регулярно брали меня с собой. Здесь до последних пор проживали моя бабушка, тетя, двоюродный брат с женой и сыном.   Повсему – это был не чужой для меня город. А уже плюс ко всему прочему,  в этом городе было несколько  объектов, связанных с военно-морским флотом, то есть, теоретически, можно было попытаться подыскать место службы.                                                                                                                                                                                         Прежде всего,  это был Военно-морской  медицинский факультет, готовящий  врачей для надводных кораблей и береговых частей флота.  Но на этом факультете у меня  знакомых не было, да и изыскивать их было не с руки. В бригаде строящихся подводных лодок в Сормово, я так же не имел ни контактов, ни малейшего отношения. Оставался узел связи с подводными лодками, в районе Дальне-Константинова,  и многочисленные военные приемки, к  которым   я имел еще меньшее отношение, чем ко всем предыдущим объектам.

   О существовании  в Горьком Высшего военного училища тыла  с факультетом  Тыла  ВМФ, я только слышал,  и не боле того.  На «Киеве» было в ту пору два офицера – выпускника  этого факультета: недавно назначенный помощником командира по снабжению старший лейтенант Блягос и офицер по снабжению – лейтенант Смирнов. Причем, если Смирнов  прошел весь  курс обучения   в Горьком, то Блягос,  успел еще поучиться в Вольске до перевода факультета (тогда еще батальона  ВМФ) в Горький. Их недавний начальник – капитан 3 ранга Борис Поскребышев  - выпускник Вольского училища 1970 года.

  Исходя из этих соображений, я  начал  «разработку» варианта перевода  в училища тыла. Помощником командира по снабжению на БПК «Адмирал Исаков» был выпускник этого училища лейтенант Степанов.  Степанов был неплохой парень, до поступления в училище он полтора года служил на флоте, в училище пришел старшиной 2 статьи. Со второго курса был секретарем партийной организации роты. Как хозяйственник Степанов был настолько слаб, настолько беспомощен, что командир корабля капитан 2 ранга  Станислав Машков, для оказания ему помощи был вынужден привлекать бывшего помощника, ставшего к тому времени заместителем командира боевой части управления по политической части. Промучившись со Степановым два года, командир корабля вынужден был ходатайствовать о его снятия с должности. Самое главное было не в том, что Степанов был уж такой никчемный помощник и слабый офицер, а в том, что сложные обязанности корабельного хозяйственника не каждому  офицеру по плечу…

  Так вот Миша Степанов и «вывел» меня на преподавателя, прибывшего в Североморск,   для организации  практики  курсантов третьего курса. Преподаватель этот, капитан 2 ранга, был с вещевой кафедры, и, естественно, к кафедре Тыла ВМФ непосредственного отношения не имел. Единственно, в чем он мне помог, это первичной информацией по составу кафедры, ее специфике, преподаваемых предметах, возрасте преподавателей, служебном телефоне заведующего кафедрой. Буквально через пол года в Североморск с курсантами-стажерами  прибыл преподаватель кафедры капитан 2 ранга Кузнецов. Кроме всего прочего, выяснилось, что Кузнецов преподает Военную историю и Основы тактики ВМФ, и  вскоре собирается  увольняться в запас. Кузнецов  дал мне дополнительную информацию по обстановке на кафедре и в училище и согласился передать от меня письмо заведующему кафедрой капитану 1 ранга Гуще Валентину Диомидовичу.  Выждав примерно  месяц,  с момента отъезда  Кузнецова  в Горький,  я позвонил Гуще, представился ему, и спросил его мнение о перспективах перевода на  кафедру. На что Валентин Диомидович  ответил, что моя кандидатура включена в список кандидатов на замещение вакантной должности преподавателя кафедры. С этого момента началась стандартная процедура, предусмотренная  при переводах офицеров из одного ведомства –ВМФ,  в другое – Тыл ВС.  После неоднократных напоминаний, из училища был направлен «запрос» на пересылку для ознакомления моего личного дела. Столь же долго  и нудно это  «дело» переправлялось  в Горький. Не менее года занял процесс, в результате которого, личное дело, наконец-то вернулось из Горького со скромной пометкой – «ознакомлен» и подписи начальника отдела кадров училища и заведующего кафедрой. Затем начались длительные, нудные телефонные переговоры, в ходе которых я пытался выяснить решение командования училища по моему вопросу.

  Параллельно с этим процессом, изменялась  служебная  обстановка  и мои семейные обстоятельства. В марте 1983 года, отлежав в спец-отделении  флотского госпиталя два месяца, с диагнозом «острый халицистопанкреотит»  в стадии устойчивой ремиссии,  решением Военно-врачебной комиссии я был «списан» с плавсостава, что давало мне некоторые преимущества  при поиске места службы на берегу. Оставаясь на «Исакове» в должности командира БЧ-2, я в соответствии  с прописанными Приказом ограничениями,  мог «манкировать» своими обязанностями,-  не выходить в море на длительные сроки, добиваться диетического питания…  Что, естественно, было невыполнимо в условиях  корабля, но давало мне право предъявлять определенные претензии к командованию.     Тогда же, я подал заявление на развод с Татьяной Шутовой. К этому времени она с маленькой дочкой уже более года проживала в Севастополе,  надеясь на то, что я  и впредь стану выполнять ее бредовые требования и капризы. Мое ближайшее командование было в курсе моих семейных проблем, и в некоторой степени, меня поддерживало. В конце ноября 1984 года, без каких-либо проволочек и даже без моего вызова в суд, брак наш был расторгнут. Теперь мое личное дело в разделе – «семейное положение» - было испохаблено пометками о двух разводах и о двух детях, которым причитались алименты. Казалось бы, теперь  даже помышлять о переводе в высшее военно-учебное заведение  не стоило. Но я настойчиво,  целеустремленно и отчаянно,  как старый опытный дятел,  стал «долбить»  в  заданном направлении…

 

  В августе 1984 года у меня вышел срок присвоения очередного звания – капитан 2 ранга. Категория командира БЧ-2 на корабле 1-го ранга позволяла мне претендовать на это звание. Меня в моем стремлении поддержал бывший заместитель командира по политической части капитан 3 ранга Боря Ситкин,-  царство ему небесное. Когда представление на присвоение звания было подписано комбригом, капитаном 1 ранга Стефановым,  выяснилось, что не все формальности были соблюдены, и представление вернулось в кадровый орган эскадры. И тут выяснилось, что в моей служебной карточке, остались неснятыми несколько взысканий и среди них – два представления о «неполном служебном соответствии». Я об этих взысканиях и знать не знал, а их «автор» и «инициатор» -  флагарт бригады капитан 2 ранга Брусиловский был в это время в отпуске. Всеми правдами и неправдами, с помощью покойного Володи Яковлева и Игоря Сивенко повторное, исправленное и дополненное представление было отправлено в Москву, а я спокойно отправился  в таежный поселок в  длительную командировку.

     После чрезвычайного происшествия, связанного с пожаром и взрывами  на территории арсенала в Окольной  осенью 1984 года,  от частей и кораблей флота выделялись команды для ликвидации последствий  не только  в арсенале, но  и   для проведения профилактических работ на других объектах флота,  с целью  недопущению подобных явлений. Во главе команды из 60 матросов и старшин с кораблей 7ОПЭСК, я был направлен на базу хранения вооружения  в район поселка Кица, расположенного на 45-м  километре трассы Мурманск- Ленинград. Поскольку я не был обременен семьей, мне такая командировка была очень кстати. Забытый Богом и людьми поселок в приполярной тайге, чистый воздух, хорошее питание  и возможность работать исключительно по своему плану.

  Из телефонных разговоров с начальником кафедры сложно было получить достоверную информацию. В училище и тем более на кафедре у меня не было своего доверенного лица, которое могло бы если и не влиять на ситуацию, то хотя бы достоверно «освещать» обстановку. Летом 1985 года после длительного перерыва мне удалось выйти на связь с Валентином Диомидовичем, который объяснял  основной причиной задержки моего назначения то, что «…кадры флота не отпускают меня…». Мне  такое объяснение сразу же показалась  маловероятным, но  других каналов информации я не имел и вынужден был отрабатывать эту версию. Мой  батюшка,  видя мое отчаянное положение,  решился на оригинальный шаг. Узнав у своего бывшего коллеги, служащего отдела кадров ЧФ, примой «шифр» адмирала Горшкова, он написал ему письмо, обращаясь как бывшему командующему Дунайской флотилией, под «знаменами» которого ему пришлось воевать в 1944-1945 годах. В письме он указал  основные этапы прохождения мной службы и посетовал на то,  что Управление кадров ВМФ «тормозит» мой перевод в Горьковское училище тыла. Не прошло и трех недель, как мне в Кицу сообщили, что меня срочно вызывает в штаб флота  прибывший из Москвы офицер  из управления кадров ВМФ. Не думаю, что этот капитан 2 ранга прибыл исключительно для решения моих  проблем, но он имел четкое указание, разобраться на месте и решить положительно вопрос с моим переводом. Проследив всю цепочку прохождения документов – запросов и ответов, и убедившись, что «торможение» процесса перевода шло по вине училища, официально давшего свое согласие, мое назначение состоялось приказом Министра обороны, минуя инстанцию, заместителя министра,- начальника тыла Вооруженных сил.

  Обо всем этом я узнал несколько позже, а тогда, в июле 1986 года, мне было сказано, что вопрос мой будет решен положительно, чтобы я ждал выписки из приказа.

   Как и следовало ожидать, наш многоуважаемый Валентин Диомидович Гуща, упиваясь своей властью начальника ведущей кафедры Военно-морского факультета, мудрил и чересчур увлекся в своем мудреже. Дав согласие на мой перевод на кафедру, в 1985 году, он узнает, что нужно обеспечить место на кафедре капитану 3 ранга Орешину, - выпускнику академии тыла, чей отец в свое время учился с бывшим начальником тыла ВМФ, адмиралом Мизиным. Естественно, кандидатура Орешина шла на назначение первой, а мою кандидату «отодвинули» и пытались забыть.

  Вот классический пример еврейской  солидарности и взаимопомощи. Еврей, адмирал Мизин откликнулся на призыв своего однокашника  отставного капитана 2 ранга Петра Орешина, женатого на еврейке,  о протекции своему сыну, - Вадиму   в определении его на пристойную должность после окончания академии тыла. Не возникает ни малейшего сомнения в том, что и в академию, Вадим, будучи помощником на плавбазе «Котельников»,  и перехаживая к тому сроку в звании капитан-лейтенанта, поступил исключительно по протекции того же Мизина. В самый последний момент, Орешин, возомнивший себя великим  организатором  тыла,  отказался от должности преподавателя и изъявил желание  продолжить службу в  должности заместителя командира береговой базы в Северодвинске. На вакантную должность преподавателя  кадры ВМФ быстро провели своего кандидата  - бывшего помощника флагманского штурмана 5-й Оперативной эскадры капитана 2 ранга Метелкина. На мои же тревожные вопросы Валентин Деомидович стал рассказывать «сказки» о каверзах, которые строят коварные Кадры ВМФ. В это время  увольняется в запас преподаватель Морской практики, но   ему на замену быстро перемещают диспетчера учебного отдела, бывшего командира роты  капитана 2 ранга Осетрина. Ну, здесь вопросов нет, это дело «святое», - обеспечить  перспективу в службе своему, училищному офицеру, служащему  в училище более двадцати лет.

    Летом 1986 года, опять  «всплыла» фигура Вадика Орешина, которого, несмотря на могучего покровителя  в лице Мизина,  командование бербазы усиленно «выталкивало»  за неспособность нормально выполнять свои  функциональные обязанности, и «Диомидыч» повторно изъявил готовность  принять  Вадима Петровича на кафедру, даже сверх штата. Такое иногда практиковалось – офицер назначался на свободный штат одной кафедры, а годами исполнял обязанности на другой.   В это  же  время приближается срок увольнения в запас «по предельному возрасту» старшего преподавателя капитана 1 ранга Цапаева, перешагнувшего 55-ти летний рубеж. Естественно, об этом информированы кадры тыла и кадры ВМФ. Вопрос упирался в то, с что «Диомидыч», - ровесник   Цапаева, как начальник кафедры,  «продлил» себе срок службы, естественно,   сам Цапаев  стремился любыми средствами  «задержаться» на службе еще пару лет.  Но уж тут, подоспело решение кадров ВМФ о моем переводе  в училище. Решение принималось на таком  высоком уровне, что «изучать» мое личное дело никому даже в голову не пришло.

  Стремясь своими глазами лицезреть обстановку  в училище, я согласился выехать в Горький для вербовки мичманов для службы на Северном флоте. Приехав в Горький двадцатого апреля,  я быстро выполнил все необходимые вербовочные операции по 4-м районным военкоматам, и заявился в училище, представиться командованию, ввиду ожидаемого назначения на должность преподавателя. Валентин Диомидович встретил меня без особого энтузиазма, но, видимо зная, что процесс моего  назначение в училище принял  необратимый характер, представил меня заместителю начальника училища полковнику Зеленскому  и познакомил с офицерами кафедры. Видимо, мой визит в училище застал Диомидыча несколько врасплох, так как, подойдя к кафедральному расписанию занятий, я обнаружил фамилию Орешина, в графах предназначавшегося мне предмета.  Преподаватели кафедры не могли мне сказать более того, что «…ожидали прибытия  на кафедру Вадима Петровича Орешина. Но если с Орешиным,  очередной раз «упершегося рогом» и оставшимся  на береговой базе в Северодвинске, было все ясно, то с моим назначением  иссякали последние надежды  на продление службы у Цапаева, - я теперь планировался  на его должность. Через  семь лет мне пришлось стать свидетелем и соучастником  кадровой провокации Валентина Диомидовича  в отношении офицера фактически уже назначенного на должность начальника  факультета  Тыла ВМФ.  В один из осенних вечеров 1994 года, в нашу преподавательскую вошел «радостно» возбужденный Валентин Деомидович,  и  «представил» офицера, назначенного на должность  начальника факультета. Офицер этот был в джинсовом костюме,  в   куртке, от него слегка попахивало спиртным. Он не скрывал, что, зная о подписании приказа о своем назначении в училище,  заехал в Горький к своему сослуживцу, и,  пользуясь оказией, решил заглянуть в училище…   И – «заглянул»…   Наш «Диомидыч», всячески способствуя назначению на должность начальника факультета  другого офицера, в тот же вечер позвонил в Москву, в штаб тыла ВМФ и  «доверительно» сообщил,- что  вновь назначенный  начальник факультета, заявился в училище  пьяный и в неопрятной гражданской одежде.  Больше этого офицера нам не пришлось увидеть, а на должность  начальника факультета был назначен бывший начальник тыла Камчатской флотилии, знакомый «Диомидычу» по его прежней службе  на Дальнем Востоке.  

  26 сентября мне была вручена выписка из приказа МО о назначении меня преподавателем  и я в течение трех дней рассчитался с флотом, сдал квартиру, собрал свои нищенские пожитки а пятитонный контейнер, который был заполнен не более чем на четверть,  и убыл в Горький. 

  Годы моего пребывания в Горьком  прошли вполне предсказуемо, как и положено для  службы в военно-учебном заведении, размещенном в глубокой провинции, на факультете и на кафедре, связанных с училищными структурами лишь организационно, а не органически.

   На момент моего прибытия на кафедру,  в состав кафедрального коллектива   входили:

 

Начальник кафедры – капитан 1 ранга Гуща Валентин Диомидович. Родился он в 1930 году в Биробиджане. Матушка его – заслуженная учительница России, награждена за педагогическую деятельность двумя орденами: орденом «Знак почета» и орденом «Трудового Красного Знамени». Закончив штурманский факультет училища Фрунзе, Гуща с должности дивизионного штурмана бригады траления, был назначен помощником командира береговой базы. После окончания академии тыла служил преподавателем  на кафедре  батальона ВМФ  Вольского училища тыла. После перевода училища в Горький и преобразования батальона в факультет Тыла ВМФ, возглавил кафедру Тыла ВМФ и военно-морских дисциплин. Стал главным идеологом и создателем, надуманной, мертворожденной   дисциплины  «Боевая подготовка частей тыла ВМФ».

Старший преподаватель цикла Тыл ВМФ, нештатный заместитель начальника кафедры, кандидат военных наук капитан 2 ранга Пьянзин Михаил Павлович. Родился в 1946 году в мордовском селе, - родственник по отцовской линии героя Советского союза старшего лейтенанта Пьянзина.  Закончил штурманский факультет Бакинского высшего военно-морского училища в 1970 году, академию тыла в 1982 году и адъюнктуру   академии тыла в 1985 году. Службу проходил в должности младшего штурмана большой дизельной лодки пр. 641 «б», помощника командира береговой базы бригады ПЛ в Северодвинске, командира береговой базы  в бухте Ольга на  ТОФе.

Старший преподаватель цикла Тыл ВМФ – капитан 1 ранга Чигрин Николай Николаевич. Родился в 1940 году, срочную службу проходил в частях береговой обороны ЧФ. Закончил училище тыла ВМФ и академию тыла. Последняя должность перед назначением в училище – начальник тыла Балтийской ВМБ. Был назначен начальником батальона ВМФ Горьковского училища, но, столкнувшись с «непредвиденными» трудностями  воспитательного процесса,  по собственному желанию переведен преподавателем  кафедры ВМФ.

Капитан 1 ранга Цапаев  Владимир Андреевич, старший преподаватель                                                   Боевых средств флота. Родился в 1930 году, закончил минно-торпедный факультет  училища Фрунзе. Службу проходил в должностях. Командира торпедного катера, помощника командира и командира ракетного катера в бригаде Ракетных и торпедных катеров Балтийского флота. Более 20 лет прослужил преподавателем и старшим преподавателем Вольского, а затем – Горьковского училища тыла.  За многие годы  преподавания создал целую галерею моделей боевых кораблей и подводных лодок, которые активно использовались в учебном процессе.

Капитан 2 ранга Осетрин Николай Николаевич. Родился в 1944 году. Окончил Севастопольское Высшее военно-морское инженерное училище. Служил командиром группы электромеханической боевой части на подводной лодке. В Вольском  училище служил командиром учебной роты в батальоне ВМФ с 1974 года. В Горьковском училище  служил диспетчером учебного отдела, с 1985 года – старшим преподавателем  кафедры. На кафедру перевелся с перспективой получить звание  капитана 1 ранга.

Капитан 2 ранга Метелкин Юрий Андреевич. Преподаватель  кораблевождения. Родился в 1950 году в городе Шахты. Окончил штурманский факультет Бакинского Высшего Военно-морского училища  в 1972 году. Службу проходил  штурманом большой дизельной лодки, флагманским штурманом бригады, помощником флагманского штурмана 5-й Оперативной эскадры  ВМФ.

  С первого же дня прихода в училище я   получил возможность читать курс Военной истории. Ранее этот курс преподавал капитан 2 ранга  Кузнецов, он же вел курс Основ тактики ВМФ. При очередном перераспределении нагрузки  курс тактики «забрал» себе Пьянзин,  оставив мне Военную историю. Теперь я ждал ухода Цапаева, чтобы «наследовать» у него курс Боевых средств флота.  По истечении месяца пребывания в училище, меня поставили на штат, а Цапаева вывели «за штат», окончательно лишив его последней надежды на продление  срока службы… В середине ноября пришел приказ о его демобилизации, и он не скрывал своих  глубоких переживаний по этому поводу.

  В наследство от Кузнецова мне досталась пачка засаленных, неоднократно правленых методичек по Военной истории. Судя по всему, этому предмету на кафедре не предавалось должного значения. Я привез с собой разработки лекций и семинаров, составленных в соответствии с методическим пособием, составленным   в ЧВВМУ капитаном 1 ранга Самчиком. Перечень часов, выделенных на преподавание этой дисциплины для Военно-морских училищ и факультетов не изменялся,  поэтому, разработка Самчика, с последующими дополнениями и изменениями,  составила основу планирования и успешного преподавания  мной этой дисциплины  все  последующие 10 лет.

Могу без ложной скромности констатировать, что все курсанты факультета тыла ВМФ, прошедшие у меня обучение с 1986 по 1995 год получили объем знаний по истории флота, сопоставимый и соизмеримый с факультетами ведущих военно-морских училищ. С переходом на пятилетний курс обучения, количество часов несколько было увеличено, в части семинарских и практических занятий,  и вместо традиционного зачета без оценки был, по моей инициативе, введен зачет с оценкой, что несколько повысило престижность и значимость предмета. Начиная с января 1987 года,  мне был переданы занятия по Боевым средствам флота. Зная основы этого предмета из опыта службы, а не по наслышке,   я в течение  года «перевел» предмет из категории  секретных в категорию несекретных дисциплин, присвоив  лишь материалам для нескольких занятий категорию «ДСП»- для служебного пользования. Из своего опыта учебы в училище и последующей службы, я твердо усвоил, что при  низкой организации учебного процесса, требовать  твердых знаний по предмету, лекции и практические занятия по которому заносятся в секретные тетради нереально. Взяв за основу несекретные материалы и широко известные данные по иностранным образцам  вооружения, я добился среднего уровня усвоения и закрепления  знаний по изученным материалам. Должно быть, в классах были информаторы особого отдела, так как по моим нововведениям мне пришлось выдержать дискуссию с представителем особого отдела. Подготовившись к встрече, я без особого труда убедил его в логичности и правильности своих начинаний.

   С первого же дня пребывания в Горьком,  я начал активно подыскивать жилье, а временно Наташа с 10 летним Лешей поселились в малогабаритной 3-х комнатной квартире моей тетушки Евгении Борисовны, где жила семья моего двоюродного брата Дмитрия с женой и пятилетним сыном. Уже через неделю мы перебрались  в  квартиру  в пятиэтажном доме на улице Фруктовой,  рядом с конечной остановкой автобуса 28-го маршрута. Хозяйка 2-х комнатной квартиры уезжала на 2 года в Германию на «заработки» и любезно предложила нам занять одну из двух комнат за 50 рублей в месяц. Безоблачное проживание  в этой квартире было нарушено весьма нетипичным для того времени «явлением» фининспектора. Повышенное внимание фискальной структуры было связано с тем, что наша хозяйка  по своей основной специальности – закройщицы, занималась «надомным» промыслом и числилась на контроле у инспекторов. Наташа, воспитанная в лучших пионерских традициях, на провокационный вопрос ответила, что мы снимаем жилье на длительный срок.  Сразу  же, не дожидаясь  скандального разноса из дружественной Германии, нам пришлось пройти в горисполком и объяснить  всю сложность нашего положения. В результате,- налоговые инспектора  не стали спешить  с запросом в Германию к хозяйке. Тем не менее, приехавшая в отпуск хозяйка квартиры, посчитала целесообразным избавиться от столь  бестолковых квартирантов. Новую квартиру, по такой же цене мы нашли в соседнем 10-ти этажном доме, и благополучно прожили в ней очередные два года. С 1989 года, воспользовавшись информацией Володи Малышева, снимавшего квартиру в 10-ти этажном  доме в Верхних Печерах,  мы перебрались в один из аналогичных  домов, с квартирой выходящей окнами на  автобусное кольцо. Хозяин квартиры,- майор лагерной администрации в одном из лагерей Тюменской области, «построил» кооперативную квартиру  и доверил ее  «обслуживание» председателю кооператива, который и вселил нас эту пустую трехкомнатную квартиру за умеренную плату. В этой квартире, с небольшими помехами, мы прожили до 1994 года – до момента вселения в наш  училищный дом на улице Красносельской. Таким образом, в  «съемных» квартирах нам пришлось пожить 8 лет. Конечно, была альтернатива  этому варианту – жилье в общежитии Сормовской бригады новостроящихся подводных лодок. Там, в комнатке, а потом и в двух, благополучно, до получения жилья, прожили семьи Чигрина и Торопова. 

  До приезда Наташи и Алеши из Севастополя, после окончания 1 учебной четверти в ноябре, мы еще рассматривали вопрос о проживании в Сормово. По началу, мы даже привели в порядок выделенную нам комнату. Но представив себе маршрут в школу Алеши и на работу  - Наташи, решили от «сормовского» варианта отказаться. Из этого сормовского «тупика» 39-й автобус идет минут 25-30, приходя на остановку «Речной вокзал». Затем, следует еще «подняться»  в верхнюю часть города, что займет, как минимум, еще минут 15. Итого, 45-50 минут добираться  в школу и  на работу – это многовато, а в зимнее время и сложновато.  Через пару месяцев ключ от «зарезервированной» в Сормово комнаты я  передал мичману Смирному,- лаборанту нашей кафедры,  родная деревня которого от этого района находится в 2-х километрах. Вот кому судьба была здесь жить. 

   Еще до приезда Наташи и Алеши в Горький я положительно решил вопрос о приеме Алеши в 13-ю школу, а буквально через неделю   после приезда решился  вопрос  о приеме Наташи  лаборанткой  на кафедру психологии и педагогики института  иностранных языков. 

   Наша кафедра была расположена автономно от всех прочих кафедр, что предопределило определенный круг общения нас, прежде всего, с преподавателями, непосредственно ведущими занятия  с курсантами нашего факультета, - более того, с теми, проводил занятия  в аудиториях нашей кафедре. Большинство этих преподавателей, если и не  были в полной мере моряками, то,  по крайней мере, носили морскую форму. Шкиперское дело читал подполковник Чечеткин, электротехнику – капитан 1 ранга Лисицкий и капитан 2 ранга Малышев, продовольственное обеспечение и питание  в частях ВМФ- полковник Елькин (ЭЛЬКИН), технология  вещевой службы – полковник Кипуров, основы партийно-политической  работы – капитан 2 ранга Халабуда, и пр. 

   Служба в училище была совершенно необременительной после службы на кораблях. Пару раз в месяц предстояло сходить начальником гарнизонного патруля, либо заступить помощником дежурного по училищу. Не следует забывать «жлобский» характер училища, - периодически по кафедрам распределялись дефицитные по тем временам  продукты и товары. В фойе офицерского кафе часто устраивались распродажи мясных полуфабрикатов и пр.

   Некоторую специфику вносил  довлеющий общевойсковой характер училища: постоянные  стрельбы из личного оружия,  регулярные занятия физкультурой, участие в лыжных гонках, кроссах,  в строевых занятиях, в различных смотрах, построениях… Но разве се это могло сравниться с откровенной дуристикой  и чрезмерной «напряженкой», предусмотренной   корабельной организацией?

  Курсанты с удовольствием занимались в кружках, Научного общества по изучению образцов вооружения по написанию рефератов по  военной истории.

  Известные проблемы составляла необходимость жить на «съемных» квартирах, выделяя для их оплаты немалую часть семейного бюджета. Наташина зарплата лаборантки на кафедре института тоже была очень небольшой.  Если, при этом учесть выплаты по исполнительному листу на воспитание  дочери Ксении, то на проживание, или выживание оставалась очень скромная сумма. Даже дешевый, подержанный  телевизор мы смогли приобрести только в1994 году, вселившись уже в нашу постоянную квартиру.

  Мою деятельность как преподавателя Военной истории контролировать было некому, да и необходимости в этом не было. Неоднократно ко мне на лекции приходила методист учебного отдела. Но ее визиты больше были вызваны интересом к той тематике, и к той форме преподавания, что я применял. Лекции я старался проводить в актовом зале, либо в специальной, классической  лекционной зале, где можно было воспользоваться большим экраном для слайдов, и где можно было держать аудиторию в постоянном напряжении, повышая голос и нагнетая страсти по очередному историческому сюжету. Теперь, общаясь с моими выпускниками по прошествии  30 лет,  можно утверждать, что цели своей я достиг, дал слушателям  основательный запас знаний и привил любовь к отечественной истории. 

  Практически каждый год приходилось руководить практикой курсантов на флотах. Поскольку желающих попасть в руководители практик была предостаточно, не всегда получалось отправиться в Севастополь. Так, в  марте 1987 года я руководил практикой курсантов 1 курса в Балтийске. В мае 1989,  1990 и 1991  годов  – в Севастополе. В 1992 году  я  вызвался  «курировать» первый этап практики под руководством  капитана 1 ранга Торопова. Мое «кураторство» было настолько успешным, что я поспособствовал  размещения руководителя практики в «люксе» турбазы ЧФ на Северной стороне. Пребывание с курсантами в Севастополе было равноценно дополнительному месячному отпуску, плюс позволяло хоть частично окунаться в привычную обстановку корабельной службы.   По уже отработанной схеме, нашей кафедре выделялось руководство практикой 1 курса, в полной мере соответствующей закреплению знаний по морской практике, по БСФ, по разделам кораблевождения. Но бывали исключения, когда потенциальные руководители практики с курсантами 3-го курса, маститые общевойсковые полковники не горели желанием мотаться по кораблям, и тогда и эта практика доставалась нам. Так, в мае 1993 года я руководил практикой 3 курса на Северном флоте. В 1994 году напросился «проверить» ход стажировки 4-го и 5-го курса  на Черноморском флоте. Стажировкой руководил подполковник Чечеткин и нагловатый  молодой  капитан 2 ранга   Байрак            с продовольственной кафедры. Этот, с позволения сказать, руководитель, пил не останавливаясь, и, пользуясь  отсутствием контроля, несколько курсантов посчитали возможным «отлучиться» на десяток дней, что и было обнаружено нами при проверке. Кстати, один из «беглецов» - оказался племянником  преподавательницы теплотехники – Никольской. При отчете о проверке хода стажировки, все эти факты были мной «озвучены».

   Начиная с 1988 года строился дом, предназначавшийся для офицеров и служащих училища. Достроен был он только в 1994 году. Вокруг этого дома было немало страстей.  Несмотря на 5 подъездов и 10 этажей, квартир в нем всем желающим не хватило. К моменту сдачи этого дома в эксплуатацию, на нашей кафедре квартиры уже имели: Пьянзин, Ластовкин, Метелкин, Чигрин, Осетрин. В новом доме получили жилье: Валерий Яковлевич Торопов, Бандорин и я.

  После того, как я подробно описал все мытарства, связанные с переводом в училище, я, как особую заслугу числю за собой факт перевода в училище бывшего старшего штурмана «Киева» Александра Бандорина и бывшего командира группы «стрельбовых» РЛС Михаила Бекмансурова. Процесс подыскания им должностей и фактическое «кураторство» их перевода – это моя заслуга. Бандорин, поначалу, был согласен перейти на должность начальника курса, и только активное участие бывшего начальника факультета Анатолия Левковича Медведенко способствовало тому, что Бандорин стал сразу преподавателем. Дополнительные штаты преподавателей «открылись» на кафедре в связи с переходом на пятилетний срок обучения. Бандорин как раз «вписался» в этот процесс. Бекмансуров, до перехода в училище «прозябал» на капитан-лейтенантской должности на плавмастерской, приписанной к 7-й ОПЭСК.  Я, готовясь к предстоящей демобилизации, и уже тем освобождая место, «подтянул» Бекмансурова в училище.

  Это уже не шутка, среди восьми преподавателей кафедры на 1994 год было трое, ранее служивших на «Киеве». Проведав, что на военной кафедре Политехнического института служит бывший наш сослуживец – бывший офицер РТС – Беляев, мы создали своеобразную нижегородскую  «ячейку» ветеранов первого авианесущего крейсера. Позднее к нам присоединился бывший офицер по снабжению корабля – Олег Смирнов. Затем, нашелся кто-то из бывших медиков корабля, служивший на нем  более позднее время. С переменным успехом, мы собирались на наши традиционные заседания-застолья до 2002 года, - до моего отъезда в Севастополь. К тому времени Бекмансуров, уволившись, получил по училищному сертификату квартиру в Новгороде Великом, Беляков – убыл под Сталинград. В Нижнем Новгороде сейчас остаются Бандорин и Смирнов. Всякий мой приезд знаменуется  очередным  заседанием  клуба, с привлечением  наиболее близких нам коллег по кафедре – Торопова и Малышева. 

Developed by VEE 2013