Ветераны авианесущих крейсеров


299015, Россия,
Севастополь,
ул. Курчатова, 5-69,
(8692) 71-05-23,
support@takr.org
23-06-13 Кандаков Г.И.

По местам стоять! На якорь и бочки становиться!

  Был случай. ПКР «Ленинград», получив «добро» на вход в главную базу, был уже на Инкерманском створе, кабельтов за 10–15 до боновых ворот, как вдруг оперативный дежурный флота приказал: – Вход запрещается! Стать в точку якорной стоянки, район №…  Погода была свежая, шла хорошая волна, сильный юго-западный ветер заставлял учитывать большой дрейф, и поворот на Лукулльский створ был уже невозможен. Командир корабля капитан 1 ранга М. Звездовский, оценив обстановку, доложил ОД флота: – Нахожусь на створе, выполнить приказание по погоде не могу. После прохода бонов становлюсь на четвёртые бочки. Прошу не мешать моим действиям!  Оказалось, что причиной запрета стали и погода, и то, что обеспечивающие буксиры не могли сняться со швартовов и якоря. Узнав об этом, командир улыбнулся и пошутил: – Наверное, там, в Южной бухте, штормище, если у нас свежо!  Теперь все улыбнулись, понимая абсурдность предположения, поскольку по опыту знали, что там, в ограниченной со всех сторон акватории, не то что штормов, а при этом ветре и море спокойное, если не штиль. Значит, просто «проспали» – либо ОД, либо оба буксира, что невероятно, но факт. – Буду становиться самостоятельно! – подвёл итог переговорам командир корабля и приказал отключить связь с ходового мостика.  Стало тихо, и было слышно, как наверху, в антеннах, свистит ветер, а на мостике гудят сельсины приборов.  Такой серьёзной и опасной обстановки перед входом в базу ещё не было. Но командир, не повышая голоса, спокойно отдавал приказания на руль, телеграф, принимал доклады от баковой и ютовой швартовых команд, от штурмана, сигнальщиков, радиометристов и даже ПДУ – поста дистанционного управления главными машинами о готовности работать на максимальных режимах переднего и заднего хода.  Обстановка менялось ежеминутно, крепчал ветер, и его порывы, превышающие 20 метров в секунду, разгоняли корабль, сбивая его с курса, стараясь развернуть лагом к волне. На ходу влияние ветра ещё можно было учесть и компенсировать, но как поведёт себя корабль в бухте с уменьшением хода и остановкой машин, обладая такой огромной парусностью?! Будет ли слушаться нос корабля, направляемый в точку отдачи левого якоря при таком ветре и работе машин враздрай? Удержит ли якорь такой напор ветра и набранную по ходу инерцию корабля при развороте?!  Было много и других экстремальных обстоятельств, которые надо было учесть и по которым командир должен будет принять решение, единственное и реально выполнимое. В бухте крейсеру тесно, здесь не разгонишься и повторный заход не сделаешь, опять же, ветер может не позволить. Любая недооценка навигационных и метеорологических опасностей чревата непредсказуемыми последствиями!  И, конечно, многое зависит от слаженной, высокопрофессиональной работы экипажа, как всех вместе, так и в отдельности на самых ответственных участках постановки на якорь и бочки в штормовую погоду и без обеспечения буксирами.  На ходовом мостике все были уверены, что у командира были ответы на эти вопросы, как и решение на постановку в целом. Он знал экипаж и корабль, верил в их возможности, и процесс постановки на якорь и бочки с момента объявления аврала развивался в необходимой последовательности, отвечая лучшим примерам морской культуры и практики Черноморского флота. Команды и доклады выполнялись с точностью до секунд по всем нормативам. Старпому не приходилось ни повторять, ни разъяснять, ни подгонять и ни «выбивать» доклады.  Корабль прошёл боны, и баковые, и ютовые тотчас доложили об этом на мостик.  – Стоп, машины! – скомандовал командир, и стрелки тахометров встали на ноль.  Наступил самый ответственный момент постановки – подвод носа корабля к точке отдачи якоря и погашение инерции движения.  Время, казалось, замедлилось, и командир закурил. Пока всё шло по плану, в предсказуемом ожидании. Вытащив спичку из коробки, он стал перебирать её пальцами, и она скользила между ними, каждый раз появляясь то с одной, то с другой стороны ладони, безуспешно пытаясь вырваться и ускользнуть, как ручная змейка, живущая сама по себе и не желавшая считаться с обстановкой, в которой оказался корабль.  Ничто не смущало командира и экипаж, решение принято и уже выполняется. Вся ходовая вахта, возглавляемая вахтенным офицером старшим лейтенантом Евгением Версоцким, и остальной экипаж, руководимый по авралу старшим помощником командира капитаном 2 ранга Владимиром Ермоленко, работали чётко и безупречно. Никто ни в чём ни разу не ошибся, не прозевал, не перепутал, не переусердствовал, не отвлекал внимание командира корабля нелепыми вопросами и докладами. Все действовали правильно, грамотно, чутко реагируя на любое изменение обстановки.  Постановка продолжалась. И командиру удавалось все опасные и сомнительные тенденции выполняемого маневра угадать, предусмотреть и локализовать.  Управляемый им на инерции и подгоняемый попутным ветром корабль стал плавно изменять направление движения в точку отдачи якоря. Рулевой чётко докладывал о положении руля и изменении курса по компасу. Корабль слушался руля и с «пониманием» обстановки и маневра медленно подходил к намеченной точке, гася инерцию и разворачиваясь. Тут даже ветер стал ему союзником. Но, чтобы точнее подвести нос корабля к точке, всё-таки пришлось подрабатывать задним ходом, уменьшая инерцию и помогая развороту. – Корабль в точке отдачи якоря! – доложил штурман капитан 3 ранга Игорь Степанович Бойко. – Отдать левый якорь! – последовал незамедлительно приказ командира.  И многотонная масса якоря рванула за собой на дно толстую, чугунную якорь-цепь, грохотом заглушая на какое-то время шум ветра и гул турбин, работающих на реверсе. – На клюзе 70! Якорь «забрал»! (Что значит зацепился за грунт, и стал удерживать корабль от сноса), – ликующе доложил главный боцман мичман Залогин. Чудо или повезло?! – Барказ на воду! – скомандовал командир. И здесь повезло! Когда барказ коснулся воды, тяжёлые гаки крепления отдались сразу, а тут же запущенный двигатель позволил дать ход и оторваться от борта! Командир барказа и швартовой группы на нём капитан-лейтенант Юрий Поливцев сразу устремился к бочке, по пути виртуозно приняв с бака проводник бриделя.  Волна в бухте, незначительная для крейсера, бросала барказ, как щепку, норовя опрокинуть или залить водой. Бочка прыгала на волнах, как ванька-встанька, то погружаясь по верхнюю кромку, то взлетая и обнажая покрытый ракушками бок и днище, успевая и вращаться, и переваливаться с боку на бок.  Задача подойти к бочке, высадить на неё матроса с проводником была неимоверно сложной и опасной, и всё надо было делать с первого захода, надёжно и быстро. Как это было выполнено – уже потом в каюте Юрий Поливцев рассказал своим товарищам: – О том, что может не получиться, я и не думал. Сближаясь с бочкой, я сразу видел, как подойти, как высадить матроса, как он проденет скобу в огон проводника бриделя, завернёт на все обороты палец скобы, срежет марку и прыгнет в барказ. И морское счастье и удача были с нами! Всё так и получилось! Бочка ошалела, когда мы на такой волне подошли к ней, и стояла как вкопанная! А когда очнулась и выпрыгнула из воды в погоне за нами, было уже поздно! Всё это заняло секунд 30, а то и меньше.  Я обернулся. Огромная махина форштевня с потравливаемой и грохочущей якорь-цепью надвигалась на нас. Вот тут стало страшно. Что было бы, если б он навалился на нас у бочки, опоздай на минуту! Но дело сделано, и теперь сам чёрт не страшен! Я вытащил пачку сигарет, и мы закурили, покачиваясь на волне у кормовой бочки. «Вот так!» – говорил он порой с непечатными выражениями и подробностями своих впечатлений о состоянии духа маленького экипажа барказа, где он был командиром, нёс всю полноту ответственности за него и моряков. С такими можно идти и в разведку, и в море!  Швартовка продолжалась. Теперь уже баковая команда энергично выбирала цепной бридель, и командир подрабатывал машинами, удерживая нос корабля вблизи бочки на расстоянии длины бриделя. Наконец, с бака получен доклад: – Бридель закреплён, на клюзе левого…  Ещё не всё, но это уже победа! Для полного успеха осталось подвести корму ко второй бочке и завести кормовой бридель. Теперь уже ветер не страшен и препятствий благополучно окончить постановку на бочку нет. Мы победили!  Но тут штурман, определивший место корабля по береговым ориентирам и предполагавший возможность сноса на мель, доложил, что корма подходит к десятиметровой изобате, близкой к нашей осадке. Даже визуально было видно, что берег был почти рядом. И дальнейший снос стал бы опасен касанием грунта винтами.  Командир корабля без промедления скомандовал на телеграф: – Правая вперёд средний! – машина тут же отработала. И когда корма стала удаляться от берега и опасной глубины, добавил: – Левая – полный назад! Лево на борт!  Вахтенные на маневровых и рулевой выполнили команду. Гул на юте от биения винтов о воду на мелководье усилился до грохота, а бурун за кормой был такой силы, что вода стала чёрной и, казалось, камни вылетали на берег. Ещё усилие – и корабль, преодолев момент инерции и силу ветра, стал удаляться от берега и приближаться к кормовой бочке. Опасность миновала, и командир застопорил машины. Все вздохнули с облегчением и уверенностью, что швартовка подходит к концу и ждать осталось недолго.  Командир осмотрелся и, как ни в чём не бывало, оставаясь спокойным и хладнокровным, продолжал курить сигарету и упражняться со спичкой. Но это уже было элементом разрядки, а не волнения. За всё время входа в базу, маневра постановки на носовую бочку и разворота к кормовой он не суетился, не метался по мостику, а оказывался там, где обстановка требовала его присутствия и участия, при этом, проходя мимо вахты, если всё было в порядке, успевал пошутить и даже кому-то рассказать анекдот. Причем ни до, ни после он ни разу не выругался, не послал…, не накричал и вообще не повышал голоса, не оскорбил недоверием, не выразил неудовольствие, сохраняя во всём должностное достоинство – своё и своих подчинённых. Он понимал, что все работали на пределе возможностей и выкладывались сполна. И если бы было что-то не так, то это не вина экипажа, а его командирское упущение. Это был его стиль управления кораблём, работы с людьми и поведения в сложной обстановке.  Корма тем временем продолжала разворот, и барказ, находившийся в стороне после остановки машин, получил «добро» подойти к бочке и выполнить аналогичную операцию, как и с бриделем носовой. И это было сделано грамотно, красиво и по-морскому, причём всё с первого раза!  Конечно, отличился своей смелостью, ловкостью и мастерством не только матрос Алексей Антащук, высаживаемый на обе бочки, но и весь экипаж, сделавший всё, что ему положено по авралу и долгу службы. Это – результат высочайшей морской культуры и выучки экипажа, а не только везения и удачи!  И доклад с юта: «Кормовой бридель закреплён!» – возвестил об окончании сложнейшего маневра постановки крейсера на якорь и бочки в штормовых условиях без обеспечения буксирами. И как завершающий аккорд прозвучало распоряжение командира: – Машины больше не нужны. Готовность к походу – 2 часа!  И под команду старпома «Смирно!» командир корабля сошёл с мостика. Буксиры так и не пригодились. И всё равно старпом по благодарил их за обеспечение – они всё-таки были рядом – и отпустил. Корабль уже надёжно стоял на бочках, и шторм ему был не страшен.  Затем последовал отбой аврала, перекур и долгие разговоры о беспрецедентной швартовке крейсера, где каждый чувствовал себя и героем, и участником, ведь мы – экипаж противолодочного крейсера «Ленинград»! С героем дня – командиром барказа и швартовой команды Юрием Поливцевым этот случай отметили. Он скромничал, упирался, но на графин спирта раскололся. Таковы традиции!  P. S. ПКР «Ленинград» входил в главную базу Севастополь под флагом и с разрешения командующего Черноморским флотом адмирала В. С. Сысоева, который от начала и почти до конца постановки на бочки находился на ходовом мостике и ни одним словом не вмешался в действия командира противолодочного крейсера «Ленинград» капитана 1 ранга Михаила Леонидовича Звездовского в период швартовки.

   Инструктаж  

Но есть в этой хорошей «породе» традиций невесть каким образом вклинившаяся примесь лицемерия и лукавства, чуждых духу времени и несовместимых с нашими делами и лозунгами. Зловещие, как угроза, жестоких и безжалостных, как предупреждение «Стой! Стрелять буду!», оскверняющих честь матроса и офицера подозрением каждого в порочных действиях против Родины. Речь идёт о всеобъемлющем инструктаже по мерам предупреждения и противодействия побегу моряков с борта корабля при проходе проливов или плавании вблизи берегов капиталистических государств, проводимом на кораблях с выходом на боевую службу.  Позднее это мероприятие стали называть инструктажем по организации безопасности прохода Черноморских проливов, что не имело ничего общего с безопасностью мореплавания и навигационной, в частности. Скорее всего, оно было призвано заретушировать истинное положение дел в вопросах воспитания рядового состава по предупреждению чрезвычайных происшествий на корабле в море, связанных с дезертирством со службы. И проводилось это дело как своеобразное практическое занятие.  Побег с корабля, что бы ему ни предшествовало и как бы его ни называли, – это однозначно преступление. Побег этот связан с незаконным пересечением границы, проходящей по корабельным леерам, нарушением военной присяги и других законодательных и подзаконных актов. Точнее и конкретнее оценку каждому случаю мог бы дать только суд, но прецедента такому делу на тот период времени известно не было. Хотя на одном из служебных совещаний как-то было названо число – четырнадцать якобы прыгнувших за борт в морскую пучину в надежде, что им повезёт добраться до берега, где их радостно встретят и осчастливят богатством и свободой.  В разное время в период 60–80-х годов из разных источников была известна судьба 5–6 человек, сделавших такой выбор. Одним из первых бежавших был матрос Чалый. Оказавшись в Америке в руках спецслужб, он рассказал всё, что знал. Однако полученных за предательство 30 сребреников, при «не ограниченной» свободе, хватило ненадолго, и за ограбление и убийство таксиста его этой свободы лишили, посадили на электрический стул и казнили.  Судьба остальных любителей лёгкой жизни оказалась не лучше. Многие пропали, и следов не осталось с момента оставления корабля. Никто из них домой не вернулся. Вряд ли к кому-то из них были проявлены жалость и милосердие – как на чужбине, так и на преданной ими Родине. Остались лишь позор, презрение и муки матери и отцу на всю оставшуюся жизнь.  Количество сбежавших по отношению к общему числу сотен тысяч советских моряков, находившихся в экипажах кораблей и судов, бывших в те годы на боевой службе, – мизер, пыль. И их можно было бы не считать, выбросить из памяти и забыть. Но забывается хорошее, а плохое – никогда!  К примеру, в ходе учений «Океан» в 1970 году, проведённых под руководством ГК ВМФ Адмирала Флота Советского Союза С. Г. Горшкова, с кораблей и судов, принявших участие в нём и посетивших с деловыми и официальными визитами порты иностранных государств, на берегу побывали около 150 тысяч моряков. И все – без единого замечания. Об этом писали и говорили на совещаниях. С высоким достоинством и честью демонстрировали они советскую культуру и образ жизни, уважение местных обычаев и правил, поддерживая авторитет Военно-Морского Флота и престиж государства. Было чем гордиться нам, за нашу силу и мощь нас уважали и принимали с почётом.  Но грех, совершённый беглецами, падал на всех моряков. И с какого-то момента все они стали потенциальными подозреваемыми в злонамеренных помыслах. Даже сейчас, по истечении стольких лет, трудно понять и поверить, как можно было не доверять командирам кораблей, офицерам и мичманам, матросам и старшинам. То есть всему экипажу, которому от имени Родины были вручены корабль, современное оружие и технические средства на нём, боезапас, секретные документы и государственная тайна, оказана высокая честь защищать страну на самых дальних рубежах. Причём в мирное время деятельность каждого экипажа определялась боевым распоряжением!  Конечно, в ту эпоху об этом так никто не думал и, разумеется, не говорил. Уж слишком эта тема была опасна и чревата серьёзными последствиями по службе и в целом по судьбе. Указание сверху, и всё тут! Что думать? Трясти надо! Потому, разработав соответствующую процедуру инструктажа, быстро перешедшую в ритуал-традицию, всегда и везде её выполняли автоматически, бездумно, рьяно и даже дурковато, поскольку человеку свойственно разумное начало, в котором обязательно присутствуют смысл и чувство необходимости. Нужно было просто прокукарекать – сделай, а там хоть не рассветай…  Несмотря на то, что корабль был на ходу и всего час, как вышел из базы, начинался инструктаж. Экипаж строился по «Большому сбору», начиналась тотальная проверка наличия личного состава на борту. Присутствовать на построении должны были все свободные от вахт и несения боевых готовностей, как рядовые, так и командный состав. Это было, пожалуй, единственное построение экипажа, от которого никто не сачковал, несмотря на обилие весьма правдоподобных предлогов от него уклониться. Более того, самые шустрые моряки сами стремились «засветиться», то есть попасть на глаза, чтобы показать, что они есть, на месте, их не надо искать. А на вопрос, где находится кто-нибудь из отсутствующих, сразу же дружно и точно отвечали, где они, чем заняты, при этом проявляя несвойственный им верноподданнический порыв и готовность найти их, достав хоть со дна моря. Этим как будто компенсировались какие-то штрафные очки, некогда полученные за подрыв доверия в службе.  Наконец, приняв доклады и убедившись, что все налицо, старпом докладывал командиру на ходовой мостик о готовности к проведению инструктажа. Существовала такая практика: инструктаж проводил командир или по его приказанию старпом, и почему-то никогда – замполит. Не «царское» это дело! Пауза. Все стоят, ждут. И лишь замполит и оперуполномоченный продолжали подсчёт, заглядывая в записные книжки, озабоченно и вопросительно поглядывая друг на друга, пока не уточняли пофамильно местонахождение нескольких моряков у командиров подразделений, вызвали их на ют и успокоились, лично удостоверившись в наличии. ...Тем временем корабль полным ходом следует к Босфору, оставляя за кормой широкий, белый, клубящийся и пенящийся след, отдаляясь от родной земли и Севастополя.  Было заметно, как посуровели лица моряков, взгляд стал твёрже и осмотрительней. И самые опытные из них, старшины, решительно прекращали легкомысленные и неуместные шутки молодых, не обветренных и не оморяченных свежей морской волной моряков. С первого часа дальнего похода они внушали им мысль о серьёзном и уважительном отношении к морю и ждущим их испытаниям.  Пауза – это не только время ожидания, передышка или перекур, но и возможность осмотреться, оценить обстановку, критически посмотреть на себя и других, чтобы перенять лучшее, обменяться мнениями, подумать и сделать для себя должные выводы. Каждый час похода – это учёба и для молодых, и для опытных моряков. И игнорировать эту возможность и необходимость – непростительная ошибка. Море не прощает и жестоко наказывает за это, в том числе гибелью людей и кораблей.  Пройдёт некоторое время, и будет видно, кто и как готовился к выходу, осваивал своё заведование, морскую практику и культуру. Море само проверит каждого на готовность и умение противостоять штормам, тропической жаре и арктическому холоду. Главное – не останавливаться на достигнутом, идти только вперёд! Поэтому в морской подготовке не может быть никаких упущений и послаблений.  На одном из кораблей старпом, отловив «злостного» нарушителя Корабельного устава, «раздалбывал» его, то есть беседовал с ним, частенько употребляя фразу явно не морского лексикона: «У каждого должен быть свой молоток!» Наверное, у него было хобби или осталась хорошая память о столярном деле. Но он вкладывал в неё вполне определённый смысл: «Каждый моряк должен не только знать своё морское дело, но и уметь применить свой опыт и знания на практике в любое время, в любую погоду и в любой обстановке. Да так, чтобы было видно, что работает мастер, ас! У каждого должен быть свой молоток! И владеть им в совершенстве – обязанность и долг моряка! Не научишься, на всю жизнь останешься мальчиком в коротких штанишках, будешь балластом на шее у товарищей. Устав нужно выполнять и чтить! Иначе это будет не корабль, а бардак!» – говорил старпом.  Кстати, это было убеждение не только старпома, но и всех моряков, отплававших боевую службу. – Понял? – спрашивал он, сурово глядя на матроса. – Так точно! – громко отвечал виноватый. – Что ты понял? – переспрашивал старпом скептически. – Каждый должен иметь свой молоток! – браво отвечал нарушитель, зная его привычку «использовать» молоток как средство воспитания. – Молодец! Иди и больше не попадайся! – заключал старпом, смягчившись, довольный тем, что матрос усвоил науку и что урок с молотком ему запомнится навсегда.  Так оно и было! «Молоток», как добрая эстафета, передавался от поколения к поколению, пока корабли ходили на боевую службу, и хорошо послужил делу несвойственными ему функциями. …Странный это был инструктаж. Опытному взгляду старожилов, да и молодым, было видно, что произошло какое-то смещение или даже подмена обязанностей и ответственности у некоторых начальников. Командовал на юте старпом, он же руководил проверкой, а считали и скрупулёзно записывали наличие и расход (кто, где) людей в подразделениях замполит и особист! Собственно, в этом-то и была зарыта собака!  В данном случае смещение функций должностных лиц не случайно, ибо заместителю командира по политчасти и оперуполномоченному вверены души всего экипажа, и они лично отвечают за предотвращение побегов. А старпом как инструмент реализации этой задачи – за организацию службы на корабле, способную обеспечить эту ответственность. Но, как известно, чужая душа – потёмки, и определить, кто что задумал, не так-то просто. Проще собрать всех вместе и сказать: «Низ-зя!»  Ну, а если случается?! Первое оправдание: «Бежавший был на инструктаже!». А следовательно, замполит и особист своим молотком отработали сполна, и с них взятки гладки. Командир приказал провести инструктаж старпому. Значит, виноват старпом – не обеспечил, не создал должную организацию службы на корабле, чем способствовал… И так далее.  Но так ли это?!  Сам по себе инструктаж был прост, как повторение пройденного. Людям, стоящим в строю, банально напоминали прописные истины из программы политзанятий о присяге, политической бдительности, коммунистической морали, выполнении воинского долга по защите Родины, соблюдении дисциплины и даже корабельных правил. После общих слов о проходящей по борту границе с разных ракурсов акцентировалось внимание на прыжке за борт. Это и опасно, и преступление, и аморально, позор коллективу, а также – тяжелые последствия для тех, кто помогал, кто знал и не доложил.  Когда всё, что нужно, было доведено до каждого по боевой трансляции, то есть слышали все, переходили к демонстрации средств предотвращения побега: – два автоматчика с автоматами АК, снаряжёнными боевыми патронами, которые будут стоять по бортам на юте и стрелять при чьей-то попытке перелезть через леера; – гранатомётчик с ящиком гранат РГ-42 или Ф-1 (бросать справа и слева от буруна за кормой, чтобы оглушить или поразить не успевшего отплыть за дальность броска и радиуса поражения); – по пистолету было в карманах у арсенальщика и особиста. И всё это – не бутафория, а по-настоящему, в натуре, и сопровождалось подробными комментариями, как будет использовано оружие по тем, кто прыгнет за борт.  Всё рассказанное, показанное и виденное наяву было весьма внушительно и убедительно. И на вопрос старпома: «Вопросы будут?» все дружно отвечали: – Не-ет! – предчувствуя конец затянувшегося мероприятия, переминаясь с ноги на ногу и искоса поглядывая на море и бурун за кормой. Команду отпускали на перекур, строй рассыпался, и моряки инстинктивно отходили подальше от борта, а замполит и особист покидали ют с чувством исполненного долга или как получившие индульгенцию за будущие грехи.  На этом обязательные формальности кончались, экипаж входил в новый режим жизни и службы корабля, несущего боевую службу. После самоотверженной борьбы и сумасшедшей гонки в базовой подготовке экипажа к выходу в море наступили долгожданный мир, покой и благодать…  А на самом деле, все ли хорошо? И совесть чиста? Все правильно, как в бою, жестоко и необходимо?..  Люди, всего лишь час-два назад на таком же построении в базе получившие от комбрига, а иногда и от командующего флотом напутствие и пожелание счастливого плавания, уже в море на последнем построении услышали от старпома совершенно противоположное и несовместимое, шедшее вразрез с основной идеей морской дружбы и братства, лежащей в основе суворовских и ушаковских заветов, боевого опыта военных лет и нынешней службы.  Нужно ли считать демонстрируемый арсенал и убеждения, что надо стрелять, бросать гранату в прыгающего за борт и человека за бортом, единственным и безальтернативным вариантом борьбы с дезертирством и попыткой измены Родине?  Замполит на инструктаже не выступал, но стоял рядом со старпомом, кивал головой в знак одобрения излагаемой им концепции, как бы подтверждая правильность и законность действий вооруженной группы по уничтожению беглеца. В советское коммунистическое время заместитель командира по политической части, всегда выступающий от имени и под флагом КПСС, ведущей и направляющей силы государства (ст. 6 Конституции СССР), на корабле был символом истины в последней инстанции. И уж если он согласен (кивает головой!), значит, так должно быть!  Значит, стрелять?  А разве других методов и способов убедить человека остаться гражданином страны, в частности, на борту корабля в походе, не было?  Разве вся система политико-воспитательной работы не преследовала одну из целей воспитывать воина в духе преданности Родине, верности присяге и выполнения воинского долга? Или уже тогда она изжила себя, поскольку не давала ожидаемого эффекта?  Разве «органы» не «просеивали» через сито благонадёжности экипаж, идущий на боевую службу? Ведь существовала система сбора информации об отдельном человеке, в том числе доносов – о его поведении, поступках, высказываниях, намерениях, мировоззрении, связях с женщинами, распитии спиртного, сохранении военной тайны, что, по-видимому, давало повод сомневаться в нём или верить ему. Без подписи «органов» список идущих в море был бы недействительным, и корабль в море бы не вышел.  А комсомольские, партийные организации? При всём многообразии их деятельности в центре внимания всегда был человек. Они могли сказать своё слово «за» или «против», с их мнением считались? Им можно было верить?!  Так кто же недоработал? Кто пропустил их, потенциальных предателей Родины – мерзавцев и уродов, на флот, в море, на боевую службу?  Дальше – глубже! Инструктажу подвергаются все, в том числе и офицеры. Значит, и они «под колпаком у Мюллера»? Или это уже для галочки – ставь «птицу», лес рубят – щепки летят?  Но ведь подобное уже было и дорого обошлось народу и стране.  Может быть, лучше наступать на грабли преднамеренно и не после совершения ошибок, а до принятия решения и отдачи приказа? И вообще, профессиональный и должностной отбор проводить после определения степени твердолобости и идиотизма в головах ответственных лиц, в которых возникает идея стрелять в человека, однополчанина в форме советского моряка, полноправного гражданина страны?  Если кому из таковых очень хочется нажать на курок, проще пойти в тир и стрелять влёт по летающим тарелкам, а не в людей. Это дешевле, разумней и безопасней по последствиям. Не такими ли выстрелами, устрашением и запугиванием подорвали морально-боевое единство начальников и подчинённых, авторитет партии и комсомола, веру в правое дело защиты Родины?  Разбитую метким выстрелом тарелку можно заменить, а человека?..  Кто же отдаёт такие приказы, по которым без объявленной войны, суда и следствия разрешается стрелять в человека? Наверное, тот, кто старше командира корабля, его замполита, не подотчётного командованию флота.  Не решив проблемы удержания матроса на корабле принятыми средствами воспитания, пошли на крайнее – убить человека, мол, свой не прыгнет.  Одиозность проводимого инструктажа была настолько очевидна, что даже матросы и офицеры, впервые стоявшие на нём, нутром, которое замирало, и кожей, по которой пробегал мороз, чувствовали его противоестественность и несуразность. Экипаж, идущий в дальний поход, предупреждался своими начальниками, что каждый прыгнувший за борт будет застрелен, убит гранатой или разорван на части винтами корабля!  А морская дружба? Товарищество? Сам погибай, а товарища выручай? Кому известно, что прыгает не друг, а враг? А если это обезумевший товарищ или просто псих, кто знает, что на него нашло?  Каким надо быть бездушным и заледеневшим ортодоксом-солдафоном, чтобы не содрогнуться и не испугаться, не испытывать обычных чувств к человеку своего рода и племени, имеющему, как и все, право на жизнь, а если и приговорённому к её лишению – казни, то после суда, по закону, а не просто по указанию!  К сожалению, из состава экипажа назначались люди в «расстрельное» отделение, они брали автомат, гранаты и были готовы нажать на курок, выдернуть чеку, по молодости не осознавая, какой грех берут на душу.  Инструктаж проводился нормальными штатными начальниками, и это было не затмение ума или дурацкой выходки кого-либо из оригиналов, что было ещё более ошеломительней и безумнее, чем если бы его проводил кто-то другой, чужой, с репутацией если не палача, то жестокосердного и безразличного ко всем человека-робота. Нет! Это были свои, часто любимые, уважаемые командиры и начальники, которым верили, за которыми шли, которых ценили как истинных моряков – гордых, смелых, честных и благородных.  А моряки, проходящие службу на кораблях флота, живущие бок о бок в кубриках, познавшие азы и соль службы, вкусившие романтику моря и всю полноту ответственности за защиту Родины, разве не знают последствий этого проступка-преступления? Вспомните: «Если же я нарушу эту священную клятву…», разве эти жесткие слова не вызывают оцепенения, срабатывания инстинкта остановиться на краю пропасти, за чертой которой – прыжок за борт?  Прежде, чем преступить закон, человек наверняка подумает и вспомнит свой город, деревню, дом, мать, отца, ждущих его возвращения и надеющихся на него, друзей, которые будут презирать его за малодушие, первую любовь, которую он предал и лишил счастья не только себя, и многое другое, что составляет жизнь, и что с какого-то мгновения остаётся в прошлом и никогда (никогда!!!) больше в таком первозданном виде не вернётся к нему ни в памяти, ни во сне.  И если это не разубедит, не предотвратит бегство с корабля, Родины, то пуля, граната, винты и море не остановят, а летальный исход лишь разрешит его тайный конфликт с жизнью.  Только стоит ли таким путём разрешать его проблемы? Принцип «нет человека – нет проблемы» – тут не подходит. Наоборот, вопросов становится больше, чем ответов, и главный из них – о правомерности и гуманности подобного рода действий, ведь происходили они в мирное время, в обычных условиях плавания и боевой подготовки.  Прежде всего, преступления одного или нескольких человек, не связанных с собой по месту и времени, не должны бросать тень подозрений в намерении совершить такое же на остальную огромную массу матросов и офицеров, привлекаемую на инструктаж на кораблях.  И потенциальные прыгающий и стреляющий – члены одного экипажа. И если первый за бортом, то второй должен бросать не гранату, а спасательный круг, а корабль выполнять маневр для спасения человека. Это – закон моря, общепринятая во всем мире морская практика.  Разобраться в причинах прыжка и сделать выводы после спасения, и опять же, в каждом конкретном случае и без обобщения на всех моряков, как это было когда-то сделано.  Иначе, как идти в дальний поход, плавать в морях и океанах, совершенствуя своё боевое мастерство и готовность к бою, основному предназначению боевого корабля, если никому не верить и всех подозревать!  Был у нас в истории 37-й год, была война 1941–45 годов, разве этого мало? Но ведь тогда была хотя бы видимость правосудия – трибунал, печально известные «двойки», «тройки» и даже приказ № 227. Командир имел право применить оружие, если его приказ не выполнялся, а обстановка требовала решительных действий. Но это на войне!  Отдать приказание на применение оружия в мирное время в морском походе в простой ситуации вряд ли приемлемо и оправдано, тем более по матросу, прыгнувшему за борт по неизвестным до спасения причинам.  Выход корабля в море, на боевую службу, где особые условия плавания и выполнения поставленных задач, у всех моряков вызывает сложные психологические процессы в душе, и бывает так, что он не справляется с возросшими нагрузками. Его поступки иногда бывают не только не понятны и не логичны, но и непредсказуемы, в том числе и такой, как прыжок за борт на ходу корабля.  Не проходит бесследно такой случай и для психики остального экипажа, ведь прыгает сослуживец, однополчанин, с которым, если не пуд соли съели, то вместе с экипажем совершили немало добрых ратных дел при подготовке корабля к выходу в море.  Как можно без сомнения и колебаний отдавать приказание и спокойно, как по мишени, наводить пистолет или автомат с обоймой и диском, со снятым предохранителем и пальцем на спусковом крючке на своего, потерявшего по неизвестным причинам голову приятеля или кореша, и даже просто незнакомого, но в форме советского моряка, товарища, какими мы являемся друг другу на службе?! Ведь экипаж – одна семья!  Только на эсминце «Благородный» командир корабля капитан 2 ранга Ю. М. Гришанов, оберегая честь и души лейтенантов и старпома, брал на себя инструктаж и выполнял его по-своему убедительно и жестко. И команда понимала, что если за это дело взялся командир, значит, отступать было некуда.  Он выходил на ют, включал связь с ходовым мостиком и командовал, чтобы все слышали: – Приготовиться к развитию самого полного хода!  Корабль шёл полным ходом – 18 узлов. При состоянии моря около 3 баллов и слабом ветре этого было достаточно, чтобы ощущать опасность передвижения по верхней палубе, хоть там и были поставлены штормовые леера, ибо любая неосторожность оставляла мало шансов остаться живым, оказавшись за бортом.  Но впереди ждал самый полный ход, возможно, и больше, как прикажет командир! Это уже серьезно! И моряки с офицерами и мичманами, стоявшие в несколько рядов вдоль обоих бортов юта, взялись за руки под локоть, крепко держа друг друга от всяких случайностей, не давая выскользнуть и упасть.  С увеличением оборотов винтов корма, как взбесившаяся лошадь, пыталась вырваться из-под ног и сбросить седока – строй стоящих моряков. Не тут-то было! Отойдя на пару шагов от лееров, они твёрдо стояли на ногах, противопоставляя увеличивающейся амплитуде килевой и бортовой качки свою морскую выучку и уверенность в своём превосходстве над морской стихией. Несмотря на грохот винтов и гул турбин, шутки, смех, крутые реплики командира поддерживали в них бодрость духа и неустрашимость, воспитывая истинные морские качества – лихость, упорство и бесстрашие. Ожидание продолжалось недолго. После доклада командира электромеханической боевой части о выходе на режим самого полного хода, командир крикнул боцману: – Боцман, давай! Боцман, стоящий несколько в стороне, поднял с палубы заранее приготовленный деревянный брус и, взвалив на плечо, понёс посередине между строями на ют. Остановившись у поперечного штормового леера, ограждающего небольшую площадку у флагштока, он снял брус с плеча, взял его в руки и обернулся назад, ожидая приказа командира. – Бросай! – скомандовал командир по трансляции, махнув рукой. И боцман бросил его в кипящую пену буруна за кормой. В этот момент корма пошла вниз, проваливаясь между волн, и боцман, теряя опору и равновесие, поскользнулся, едва не заскользив за брусом по минной дорожке, но, удержавшись за леера, встал, пошевелил губами, что-то сказав, и быстро отошёл подальше от них. Происшедшее и через несколько секунд всплывшие в кильватерной струе щепки бруса хорошо видели стоящие на юте, что, конечно, на всех произвело сильное впечатление. Все вздохнули: «А-ах!» и «У-ух, ты!», когда увидели поднимающегося боцмана и мелькающие за кормой остатки того, что было аварийным брусом. Каждый понимал: подобное могло произойти и с ним. Слава Богу! Несчастья не случилось! – Все видели? – спросил сурово командир. – Все-е! – перекричав шум моря и механизмов, дружно отвечали моряки. – Средний ход! – отдал команду на ходовой мостик командир. Обороты машин упали, утихла качка, уменьшился бурун за кормой, стало тише и спокойнее. Руки разжали, восстановили строй. И командир испытующе и строго сказал: – К тому, кто прыгнет за борт в проливе или в море, подходить для спасения буду полным передним, как обычно, а останавливать корабль – на полном заднем! Всем понятно?! – Все-е-ем! – опять хором отвечали ему моряки. – Вольно! Вопросы есть? – Не-ет! – прокричали как-то весело и залихватски. – У матросов нет вопросов! – подытожил командир. И как-то заговорщически улыбаясь, добавил: – Разойдись! – И ушёл на ходовой мостик. Это чисто командирское качество – за всё брать ответственность на себя. Экипаж понимал это и отвечал ему тем же – ни намерений, ни случаев оказаться за бортом в экипаже никогда не было. Проливы проходили по тревоге, как положено, но командир разрешал свободным от вахт смотреть и фотографироваться на память на фоне турецких берегов, а тем, кто проходил впервые, подмениться на вахте. На юте никогда не было вооруженных стрелков и гранатомётчиков. Не всё может служить примером для подражания в этом эпизоде, но конечный ожидаемый результат достигался без обмана и двуличия. Это, по крайней мере, честно и порядочно по отношению ко всем, кто добросовестно выполнял свой воинский долг, любил Родину и никоим образом не помышлял об уклонении от службы. Таких на флоте – подавляющее большинство. Самое дорогое, что есть на службе Отечеству у военного человека, без чего нельзя жить с гордо и высоко поднятой головой, чувствовать себя порядочным человеком, любить Родину, гордиться своей профессией, уважать самого себя, – это и честь, и достоинство. Их не держат в футляре, в сейфе, под охраной до лучших времён, они всегда с человеком и чутко реагируют на любые посягательства на личность и дискомфорт с совестью. И если возникает конфликт и побеждают несправедливость и хамство (помните параграф: «Начальник всегда прав!»), то вряд ли из лейтенанта получится цельный и самостоятельный офицер, могущий без оглядки принять решение и взять всю полноту ответственности на себя. Не может быть, чтобы кто-то не понимал сущности унизительной для всех процедуры инструктажа по профилактике бегства с корабля в море, но выполняли, потому что для мышей страшнее кошки зверя нет! Так было, и вспоминать об этом стыдно и больно, ибо воин без чести и достоинства – всего лишь его кукольное подобие, оловянный солдатик. Пусть всё это никогда не будет считаться флотской традицией! И всё же, несмотря ни на что, корабли плавали! Черноморский флот в те 70–80-е годы интенсивно ходил в дальние походы, решая самые различные задачи, участвовал в крупномасштабных учениях в морях и океанах, нёс боевое дежурство и боевую службу. На флот в большом количестве поступали новые корабли, построенные черноморскими заводами: сторожевые, противолодочные, ракетные и авианесущие крейсера и авианосцы, с новейшим оружием и техническими средствами. Вспомогательный флот мог обеспечить их действия далеко за пределами своей оперативной зоны и тоже постоянно обновлялся. И как сейчас горестно видеть пустой рейд и крейсерские бочки без стоящих на них гигантов-крейсеров, а то, что видно с Графской пристани, крайне мало для могущества Великой морской державы – России – на её южном направлении. И всё-таки мы, ветераны, верим: флот будет востребован по своему предназначению для больших дел и целей. И инициаторами его возрождения будут истинные патриоты Отечества, государственные мужи с высоким чувством ответственности, чести и достоинства, понимающие роль Флота в становлении России от Петра I до наших дней и в её будущем.

Developed by VEE 2013